— Очень может быть. Весь вопрос в том, достоин ли её Поджио.
На упитанном лице гуманиста появилось на секунду выражение полного изумления, отчего оно сделалось простоватым.
— Итак, вы довольны, Поджио? — ехидно спросил кардинал Бранкаччьо.
Но благодаря своему колоссальному самомнению этот человек, что называется, и глазом не моргнул.
— Конечно, — смело заявил он. — Каждое ваше слово только подтверждает высказанное мною мнение, — сказал он, снова кланяясь леди Изольде.
Та пожала плечами.
— Тщеславие, имя тебе — мужчина. Я также должна считать себя довольной, пока Господь Бог не отнял ещё этого у меня.
— Если даже Поджио, воспитанный богами, не мог выиграть пальму первенства, то можно ли надеяться на это другим? — с лёгкой иронией сказал хозяин. — Конечно, человеческая природа останется всегда несовершенной, и я не должен жалеть, если мои усилия не увенчаются успехом, — прибавил он со вздохом.
— Вы сделали всё, что могли. Если б вы старались выиграть больше, вы получили бы меньше. Никто не мог бы сделать больше, — вежливо и мягко заметил кардинал Бранкаччьо.
Он принадлежал к числу тех, которые взяли верх над епископом камбрийским, добившись того, чтобы сначала избрали папу, а потом уже проводили реформы, чем задушили их в корне. Епископ камбрийский поддался на их уговоры, — быть может, у него были свои минуты слабости, а быть может, и потому, что он отчаялся в успехе своего плана.
— Вы не могли сделать больше, — согласился Поджио.
— Может быть, может быть, — вздохнул епископ.
— Не следует требовать невозможного, — продолжал флорентинец. — И духовные люди, и мы все платим дань своей плоти.
Слова эти не вязались с сочинениями Поджио, в которых он жестоко бичевал пороки духовенства. Но гуманисты не отличались устойчивостью мнений, приспосабливая их ко времени и месту и всегда имея наготове какую-нибудь отговорку, если их упрекали в переменчивости.
— Увы! Это правда, — произнёс со вздохом епископ камбрийский, задумчиво отхлёбывая из стакана. — А вы как думаете, друг мой? — обратился он к секретарю. — Вы ещё ничего не сказали, и стакан ваш стоит не тронутым. Неужели вы один не хотите утешения?
В глазах секретаря быстро вспыхнул огонёк. Сам того не замечая, он выпрямился в своём кресле.
— Не хочу, — произнёс он.
— Почему же? А как же мы не можем обойтись без него?
— Искорените в себе эту привычку, — пылко сказал секретарь. — Невозможное существует только для слабых и испорченных душ, а не для людей сильных, одарённых возвышенными мыслями.
Все глаза обратились на этого человека, который несколькими решительными словами заставил собеседников слушать себя. Он сидел между леди Изольдой и кардиналом Бранкаччьо, которые несколько выдвинулись вперёд и были ярко освещены лампой. Сзади его кресла тянулась, утопая в полумраке, довольно длинная и узкая комната.
Цветная лампа, свешивавшаяся с потолка, разливала на сидевших под ней колеблющийся тёплый свет, но не имела силы осветить все тёмные уголки комнаты. Свет едва трогал высокий лоб секретаря, скользил по его резкому профилю, вырисовывая его орлиный нос и гневную складку губ, и терялся в его чёрной бороде. Он не ел целый день, и его щёки и руки, державшиеся за ручку кресла, были бледны. Он сидел строгий и грозный, как будто собираясь упрекать мир за его недостатки.
С места, на котором сидела леди Изольда, видно было это бледное и гневное лицо. Но оно, очевидно, не пугало её. Заинтересовавшись разговором, она круто повернулась к секретарю.
Кардинал камбрийский посмотрел на него с таким выражением, в котором удивление смешивалось с состраданием.
— Но как это сделать? — тихо промолвил он.
— Вырвите всё это из вашего сердца раз и навсегда, без сожаления и колебаний. Не забудьте, что в глубине сердца нельзя оставить даже маленький корешок, от которого снова разовьются побеги.
— Что вы хотите этим сказать?
— То, что тело царствует над духом, слуга над господином. Это заставляет нас быть довольными, тогда как мы никогда не должны быть такими. Величайший недостаток человека — это отсутствие честолюбия. Наш хозяин сказал, что мы принадлежим к королевской расе духовных лиц. Попробуем добиться зачисления и в царский род.
Водворилась напряжённая тишина. Кардинал Бранкаччьо холодно смотрел на него. Его умное лицо было спокойно и бесстрастно, и на его губах играла лёгкая улыбка. На лице леди Изольды выражалось Одно внимание. Глаза проповедника с удивлением были устремлены на оратора. С удивлением смотрел на него и гуманист. Хозяин опустил голову на грудь и, казалось, погрузился в раздумье.