До сих пор она говорила тихим, монотонным голосом, как будто пришибленная нанесённым ей ударом. Но мало-помалу в её словах зазвенели страстные ноты.
— Не знаю, заслужила ли я название, которое вы мне дали, но знаю только одно, что я не заслужила его от вас. Я знаю многих жён и девиц, которые хуже меня и которых вы не смели бы так назвать. Они ведь продают своё тело и души мужьям, которых не любят, продают за богатство, за положение. А я не требую от вас ничего. За мной ухаживали принцы, короли искали моей дружбы, и я думала, что, несмотря ни на что, я ещё могу предложить вам многое. Вы, вероятно, подумали, что это минутное увлечение, женский каприз. Нет, я думала, что вы можете прочесть всё в моих глазах. Любовь, если она ничего не просит, а, наоборот, готова сама всё отдать, такая любовь не может быть позором, хотя бы это была любовь женщины вроде меня. Я видела, что вы страдаете, и мне показалось, что я лучше других поняла вас. Я думала, что вы, именно вы, шире, чем другие, смотрите на жизнь, на её ничтожество и величие.
Она остановилась.
— Когда я приехала сюда, — начала она мечтательно, с оттенком бесконечной грусти, — я ожидала большего от жизни. Подобно вам, я изверилась в людях и отчаялась найти человека, который заслуживал бы это имя. Но здесь, в городе великого собора, на котором человеческое себялюбие и испорченность достигли высшей своей точки, здесь мне показалось, что я нашла свой идеал. Всё стало казаться возможным, раз есть такие люди. Мои мысли опять настроились так, как бывало в детстве. Я опять верила в Бога, в возрождение людей и в самое себя. Я вообразила, что, может быть, могу помочь вам в борьбе, но забыла, что я недостойна этого. Простите.
Магнус Штейн сидел молча и неподвижно. Голова его опустилась на грудь, а на лицо легла глубокая тень. Прошло несколько минут, пока он опять поднял на неё глаза. Она всё ещё стояла на прежнем месте, глядя куда-то в сторону.
— Вы правы, — заговорил он сдавленным, неестественным голосом. — Вы не заслужили такого названия. Усердно извиняюсь перед вами. Не могу понять, как я мог сказать такое слово. Однако вы хотели сделать всё-таки нечто непростительное: ведь вы же знаете, что я обручён.
Она быстро повернулась к нему и взглянула прямо ему в лицо. Глаза её стали ещё печальнее.
— Нет, этого я не знала. Ещё раз извините меня. А теперь идите. Идите! — повторила она, видя, что он колеблется. — Идите!
Одной рукой она показывала ему на дверь, а другой судорожно держалась за край стола: силы покидали её.
Магнус Штейн поклонился и молча вышел.
Когда дверь закрылась за ним, леди Изольда продолжала стоять у стола, трепеща всем телом. Потом медленными, неверными шагами она подошла к двери и заперла её. По-прежнему шатаясь, она вернулась в комнату и, закрыв лицо руками, бросилась на колени перед распятием. Долгое время, молча и не двигаясь, лежала она, распростёртая. Лишь изредка тело её содрогалось конвульсивно.
Наконец она подняла голову. Глядя на скорбный, потемневший от времени лик Христа, видевший немало отчаяния и внимавший стольким молитвам, она тихо, отрывисто шептала:
— Ты, простивший грешницу, научи меня, как мне найти прощение. Неужели ты, пришедший спасти мир, отвернулся от меня? Я не знала, что слёзы мои будут так горьки! О, Господи, сжалься надо мной! Ты, Который, не судишь, как люди, и знаешь пределы сил наших, прости и помилуй меня!
И она со слезами протягивала руки к изображению Христа на кресте, который смотрел на неё сверху и, казалось, хотел сказать: «Смотри, Я стражду. Страдай и ты. Я тоже молился, да мимо идёт меня чаша сия, но она не прошла мимо. И я испил её. Наклонись к твоей и также испей её».
Женщина, казалось, поняла этот тайный голос, ибо она продолжала уже спокойнее:
— Нет, не надо прощения мне. Меня обманула плоть моя. Не о своём прощении молюсь я, а о нём! Пусть я понесу крест свой, но сохрани его от гибели! Открой ему глаза и удержи от этой женщины! Она малодушна и предана суете мира сего. Его величие для неё только безумие. Боже, спаси его от неё!
И опять с мольбой протягивала она свои руки ко Христу. Свет от свечи падал теперь прямо на Его склонённую голову в терновом венце. Его лик по-прежнему хранил важное, суровое выражение. В строгих глазах не видно было прощения.
— Боже, сжалься над ним. Ты не можешь допустить, чтобы погибла великая душа, в нём живущая, погибла в день мрака и отчаяния. Дай мне знамение, что Ты не дашь ему погибнуть!
Она говорила громко и угрожающе. Поднявшись с колен, она стояла перед крестом. Грудь её волновалась.