Скоро они дошли до конца улицы, которая в этом месте разветвлялась. Прямо перед ними, напротив маленькой площади высился большой массивный дом. Его деревянные части казались чернее, чем у других домов. На дворе, словно глаза какого-нибудь дракона, вспыхивали в тёмном погребе огни горна кузнеца мастера Вейганда, затухавшие только три раза в год: на Пасху, Пятидесятницу и на Рождество. Когда грозы срывали в городе крыши — а это случалось нередко, — дым из трубы кузнеца шёл вниз, выходил в двери и окна, окрашивая в чёрный цвет стены верхнего этажа.
В этот день огни здесь горели ярко, и весело работали мехи, разбрасывая тысячи искр.
Около печи, нахмурившись, стоял кузнец, сопровождая ругательствами каждый удар молота. Время от времени он останавливался, чтобы перевести дух и выпить из огромного кувшина, стоявшего сзади него.
— Как это вы учили меня, г-н секретарь? — спросил кузнец, поворачивая к ним своё красное от огня и вина лицо. — Один раз — королю, другой — папе, а третий — дьяволу, сидящему внутри нас!
И каждую фразу он сопровождал ударом молота, от которого по всей кузнице летели огненные брызги.
— Это всё пустое! Потому что ни королю, ни папе, ни дьяволу от этого ни тепло, ни холодно!
Секретарь, вошедший в кузницу вместе с сестрой, взглянул на налитые кровью глаза кузнеца. Потом он перевёл взор на бледную, изнурённую заботами женщину, которая стояла у окна и кормила грудью ребёнка. Холодный отблеск от камней мостовой падал ей прямо на лоб и щёки, отчего они казались ещё бледнее и худее. Вид у неё был такой, как будто она уже много выстрадала в жизни и впереди не ждала ничего хорошего. И было от чего. Подвыпив, мастер Вейганд бил её и сокрушал всё, что попадало ему под руку, не обращая внимания на то, был ли это старик, или женщина, или ребёнок, или, наконец, его собственное имущество. Потом он с мрачным видом сидел перед разбитым и поломанным, терзаемый стыдом и угрызениями совести.
— Ты не так меня понял, — отвечал Магнус Штейн. — Дай-ка мне молот.
Схватив правой рукой тяжёлый молот, он махнул им раза два-три, как бы для того, чтобы рассчитать его тяжесть. Затем он схватил левой полосу железа, которую ковал кузнец. Смело и ловко ударил он по красному железу. Искры снопом полетели под самый потолок.
— Это королю, — звонко воскликнул он. Освещаемое огнём, кузнецу его лицо казалось свирепым. — Это папе! А это дьяволу!
В третий раз молот, вместо того чтобы ударить по железу, опустился на кувшин, стоявший несколько вправо от наковальни. С треском разлетелись обломки по всей комнате, а вино, словно поток жидкого золота, разлилось по полу.
С минуту все стояли неподвижно от изумления, словно пригвождённые к своему месту. Мужчины прекратили свою работу, мальчики у мехов глядели, вытаращив глаза, жена кузнеца, видимо, испугалась. Сам Вейганд в остолбенении смотрел на осколки своего любимого кувшина. Когда он наконец понял, что случилось, жилы на его лбу налились, и, стиснув кулаки, он сделал несколько шагов по направлению к секретарю. В глазах последнего загорелся какой-то странный огонёк. Кузнец увидел знак, который тот сделал молотом на горячем железе, и струхнул. Опустив глаза, он пробормотал:
— Что вы, с ума, что ли, сошли? Кувшин отличного вина! Не говоря уже о самом кувшине, который стоит четыре флорина. У меня теперь нет другого!
— Нет — лучше, — мрачно отвечал секретарь. — Неужели ты думаешь победить дьявола одними ударами? Ударь сначала по своим порокам, а потом уж по королю и папе!
Мастер Вейганд был ещё достаточно трезв и не мог не почувствовать справедливость этих слов.
— Не знаю, в этом проклятом зелье есть что-то, что привораживает человека. Должно быть, в нём сам дьявол.
— Именно, дьявол, мастер Вейганд, но больше в нас самих, чем в вине.
— Тут виновата ещё эта проклятая рыба, от которой так хочется пить, — продолжал кузнец, указывая на стоявшую на столе солёную рыбу.
Секретарь взял её и бросил в огонь.
— Теперь она не будет больше возбуждать у тебя жажды.
Кузнец опять едва не рассердился, но снова преодолел себя.
— Пропал ужин! — сказал он с деланным смехом.
— Постись, постись! Завтра сам будешь рад.
— Трудно, знаете, когда человек должен работать и не может ни съесть, ни выпить.
— Трудно?
Бросив молот, секретарь вдруг схватил одного из учеников и выволок его на средину кузницы, как будто желая заставить его заплакать от боли.