Ему показалось, что она хочет утешить его, и он почувствовал к ней благодарность. Но медлить было нельзя: в этот час надо было всё выяснить и обо всём переговорить.
— Не забывай, что, если ты пойдёшь со мной, тебе придётся испытать многое, может быть, гораздо больше, чем ты воображаешь в этот момент. Если ты поедешь со мной сегодня из Констанца, то неизвестно, что ждёт нас впереди. Какие опасности, какие трудности и лишения! Неизвестно даже, останусь ли я в живых или нет. Твоя судьба будет велика — это я могу обещать тебе, но велика не в том смысле, как люди обыкновенно это понимают. Мой меч не приобретёт тебе корону, и я не собираюсь выкраивать для тебя какое-нибудь герцогство, как это делают ландскнехты по ту сторону Альп. Если я когда-нибудь буду в силе, то она будет употреблена на то, чтобы исправить несправедливости, а не для того, чтобы чинить новые, чтобы помогать нищему, а не королю, еретику, а не папе. Тебе, быть может, придётся жить в изгнании и под проклятием церкви, если не за теперешние мои дела, то за будущие. Подумай хорошенько, достаточно ли крепко ты любишь меня: раз решившись, ты уже не вернёшься назад.
Девушка задрожала. Только теперь она поняла, что от неё требуется.
— Но для чего же всё это? — спросила она, рыдая. — Для чего эти страдания, лишения, смерть?
— Жизнь есть борьба, дорогая моя. Блаженны те, кто борется сознательно и за своё дело.
Опять настало молчание. Он не мог видеть её. Он только слышал, как она прерывисто и часто дышала.
— Итак, обдумай всё это хорошенько.
Наконец заговорила и она:
— Конечно, я люблю тебя. Но... если б ты пошёл к королю и рассказал ему всё... он, конечно, вступится за тебя... Если б ты открыл ему...
— Что! — вскричал Магнус, не веря своим ушам. — Сказать королю! Королю Сигизмунду! Идти и просить у него плату за позор моей матери! Неужели ты этого не понимаешь, Фастрада?
— Но если ты сам не хочешь идти, то найдутся другие. Многие заинтересованы в том, чтобы тебе и Эльзе была оказана справедливость.
— Я не могу пойти на это и не могу оставить свою сестру на произвол епископского суда, — отвечал секретарь сквозь зубы. — На это я рискну потом, но один, а не с нею. Нет, я всё обдумал, и другого выхода для меня нет.
фастрада знала, но продолжала отчаянно цепляться за соломинку.
— Пусть так. Я не хочу спорить с тобой в такую минуту. Но Господь не допустит, чтобы за преступление одного человека пострадало столько невинных. Но бежать так, среди ночи, не приготовившись...
Слёзы брызнули у неё из глаз, когда она припомнила свои мечты о свадьбе: её свадьба должна была быть пиром для всего города; в день её к ней должны были явиться её подруги собирать её к венцу. Представилась ей и процессия по городским улицам, и торжественная служба в великом соборе, где она привыкла с детства молиться. Она уже видела себя замужем, видела, как постепенно поднимаются они по общественной лестнице, пока её муж не становится первым лицом в городе. Её дети растут около неё в довольстве и спокойствии. Всё это давно рисовалось ей в воображении... и вдруг...
Она зарыдала.
— Каждый день невинные страдают за виновных. Если ты хочешь соединить свою судьбу с моей, то надо бежать сейчас среди ночи, без всяких приготовлений. Я могу обещать тебе только любовь свою — в награду за потерю целого мира. Подумай, достаточно ли тебе этого?
Опять у неё не хватило духу сказать, что нет.
— Я не говорю о себе. Но... наши дети....
Он не мог видеть в темноте, как она вспыхнула.
— Ты не подумал об этом?
— Они также должны учиться бороться с жизнью. Богу известно, — горячо прибавил он, — что темна будет моя жизнь без тебя, но не следуй за мной, если не любишь меня так крепко.
Его голос упал. В нём слышалось какое-то отчаяние, как будто он уже не верил в её любовь. Он чувствовал, хотя и не хотел в этом сознаться, что действительно любящую женщину незачем приглашать дважды.
Фастрада не знала, что отвечать. В его словах было как будто осуждение, хотя он и не упрекал её ни в чём. Ей хотелось идти с ним, но она знала, что она не пойдёт с ним. Она хотела его любви, но приходила в ужас от цены, которой она приобретается. Днём она, вероятно, ещё стала бы бороться с ним, и её женский ум подсказал бы ей тысячи уловок. Но теперь его печальный голос, как-то торжественно звучавший в темноте, наводил на неё страх.
Перед ней стояли статуи двух святых, охранявшие портик церкви. То были мученики, добровольно потерпевшие за свою веру. Строго смотрели они на неё, как бы упрекая её в слабости. Над ней простиралась, словно нависшая чёрная бездна, крыша портала, и звезда, которую она раньше видела на полоске незакрытого неба, теперь скрылась из виду.