«Дорогу грядущему во имя Господне!»
Народ отхлынул назад, и долго ещё волновалось это человеческое море, пока стража с алебардами не успокоила его. Медленно и величаво двигалась процессия к вратам собора. Четыре имперских графа несли папский балдахин, по сторонам которого шли король и курфюрсты. Перед ним несли святые дары. По мере их приближения все обнажали голову и становились на колени. На балдахине сняли золотые ключи — эмблема папской власти.
Папа только что даровал всем отпущение грехов. Очищенные от греха, все могли теперь радостно войти в собор и смело стать перед лицом Господа.
Но тоскующей женщине, которая, как и все, стояла на коленях, это отпущение доставило не большое утешение. Она с завистью смотрела на ласточек, носившихся над площадью: свободные, они не нуждаются ни в каких отпущениях! Исповедь, отпущение грехов, несколько слов молитвы — неужели всего этого довольно, чтобы искупить свою прошлую жизнь и получить прощение от Господа?
Из дома Божия через открытые двери неслось громкое, стройное пение. Утешительны были эти звуки, но мать Магнуса не решалась войти в собор.
Те, которые стояли вне, не могли, конечно, видеть папского служения. Но перед вратами собора началось своё служение. Из толпы выделился какой-то монах и, обернувшись к собравшимся, заговорил:
— Одному человеку заблагорассудилось предпринять паломничество ко святому Кресту в Риме. Прибыв туда, он увидел, что дом некоего язычника Симона возвышался над церковью, хотя он был доведён только до крыши. Пока он удивлялся его высоте, к нему подошёл какой-то человек и сказал: «Не удивляйся, а сядь и запиши, что узнаешь. Дом, который ты видишь, принадлежит Симону Волхву, и тень от него закрывает церковь». И сел человек и записал.
Тут монах опять повернулся к народу и закричал:
— Восплачем, братия, о той симонии, которая царствует у нас везде. О, Господи, по грехам нашим симония процветает, церкви облагаются налогом, выборы служителей Божиих уничтожены, таинства продаются и покупаются. Молим Тя, Господи, очисти церковь Твою и порази симонистов, аки Пётр поразил Симона Волхва.
Народ встрепенулся: некоторые бранились, другие смеялись.
— «И пришёл один из семи ангелов, имеющих семь чаш, и, говоря со мной, сказал мне: подойди, я покажу тебе суд над великою блудницею, сидящею на водах многих. И повёл меня в духе в пустыню, и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с десятью головами и десятью рогами. И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом и драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотой бдудодейства её. И на челе её написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным. Я видел, что жена упоена была кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых». О, Господи, — продолжал монах, окончив свою цитату из Апокалипсиса, — кто же останется в сени Твоей? Тот, на ком нет пятна симонии и кто блюдёт справедливость Господню!
Поднялся ропот, но его голос покрывал шум.
— Отдайте то, что вы получили даром, и не носите ни золота, ни серебра в кошельках ваших. Но везде заботятся о себе, а не о Господе Иисусе Христе.
Несколько папских телохранителей расталкивали толпу, чтобы пробраться к монаху и схватить его. Но прежде, чем они могли наложить на него руку, он бесследно исчез, и только откуда-то издали донёсся его голос:
— Вы продали Господа, как Иуда Искариотский. И как не было прощения ему, так не будет прощения и вам...
Фрау Штейн задрожала. Она исповедалась и получила отпущение грехов. Целых пять флоринов истратила она на спасение своей души. Но что, если, как говорил монах, всё только продавалось и не имело действительной силы?
Обедня кончилась. Опять раздался весёлый перезвон колоколов, возвещавших, что папа вышел из собора. За ним двигался живой поток, увлекая за собой всех, кто стоял возле собора.
Только исхудавшая, дико глядевшая женщина не хотела идти вместе с другими. Она оставалась у собора, из всех сил отстаивая своё место. Вдруг она схватила за руку красивую, богато одетую девушку, стоявшую в дверях вместе с именитыми лицами города.
— Распускают слухи, что он совершил кражу и воровство, — закричала Штейн, — и никто не опровергает этого. Вы были его невестой! Так скажите же, что это неправда!