Его строгий, холодный голос заставил привратника съёжиться. Дон Людовико д’Алеман, вице-камерарий и глава апостолической камеры, пока не был замещён пост камерария, отличался спокойными, изысканными манерами, но умел смирять непокорных, когда было нужно.
Привратник побледнел и забормотал какие-то извинения. Кричавший человек разом замолчал и не промолвил ни слова.
— В другой раз надо лучше охранять порядок, — резко сказал вице-камерарий и прошёл вперёд.
Дойдя до центра галереи, он повернул вправо и подошёл к ожидавшей его даме.
— Прошу извинить меня, мадонна, за то, что я заставил вас ждать, — сказал он, низко кланяясь. — Благоволите следовать за мной.
И, поклонившись ещё раз, он проводил её до двери, которую привратник распахнул настежь.
Кричавшему перед тем человеку это показалось обидным: благоприятный случай опять ускользал от него. Наконец голос опять к нему вернулся.
— Я пришёл раньше этой дамы! — резко сказал он, выступая вперёд.
— Я знаю. Но, конечно, вы с удовольствием уступите вашу очередь даме, — отвечал итальянец своим холодным, ровным голосом.
Проситель на минуту опешил.
— Мы являемся сюда на основании закона, а закон не знает никаких предпочтений, — продолжал он. — Мне уже месяц тому назад обещали уладить моё дело. Его святейшество уезжает завтра. Если мне не удастся переговорить сегодня, то мне не удастся это никогда, несмотря на обещания и деньги, которые я роздал. Ведь без них меня не пропустили бы и сегодня.
Он говорил с еле сдерживаемым негодованием.
— Вы негодуете на приношения, которые вами сделаны св. Петру? А если вы подкупали мелких чиновников, то вы тем самым предрешили своё дело.
— Предрешил или нет, но аудиенция мне обещана, — настаивал тот.
— Иногда обещания даются в предположении, что можно сделать доброе дело. Но если этого нет, то нет оснований и исполнять такое обещание. Если суд его святейшества взглянет на ваше дело с этой точки зрения, то разве вы будете его порицать?
— Буду! — закричал проситель, в котором гнев пересилил благоразумие.
Судя по его твёрдому акценту, — разговор вёлся по-латыни, — это был немец или англичанин.
— Закон остаётся законом, а обещание — обещанием. Даже папский суд не может изменить этого!
— Да, закон остаётся законом. Но по одному и тому же закону человека можно оправдать или осудить. Нужно истолковать его правильно. То же и с обещанием. Разве вы можете ставить своё толкование рядом с толкованием его святейшества или апостолического двора?
Голос итальянца, нисколько не возвышаясь, стал резким, в его глазах показалась угроза. Собор уже распущен, папа собирается уезжать, и его придворные ещё раз почувствовали себя господами положения.
Иностранец понял это. Он слышал в словах камерария угрозу и побледнел. Прежде чем он нашёлся, что сказать, дон Людовико изящным движением руки пригласил даму во внутренние апартаменты и повернулся спиной к строптивому просителю.
— Некоторые из этих северян — настоящие медведи, — промолвил он, когда дверь за ним затворилась. — Они, вероятно, и созданы для тога, чтобы оттенять собой красоту, перед которой преклонится всякий южанин, — добавил он с поклоном, вспомнив, что его просительница также с севера. — Вести себя таким образом по отношению к даме! — негодовал он. — К тому же у вас дело спешное, не то, что у него.
— Иначе я не просила бы вас принять меня раньше его.
— Он может подождать и год. У него земельное дело. С голоду он не умрёт. Его святейшество выйдет не раньше, как через час, — переменил он тему разговора. — Я пригласил вас сюда на случай, если он выйдет раньше. Не угодно ли вам будет сесть и подождать?
И он подвёл её к трельяжу, закрытому вьющимися растениями, откуда она могла всё видеть и слышать, оставаясь сама невидимой.
— Вы позволите мне заняться делами? Присутствие такой просительницы только изощрит мой ум.
— Вы всегда очень любезны, дон Людовико.
— Не настолько, как хотелось бы. Сегодня у нас очень хлопотливый день: его святейшество настаивает на том, чтобы ехать завтра. Он не успокоится, пока не стряхнёт с своих ног прах Констанца. Он слышать не может о соборе и о всём, что его напоминает. Все обычные занятия уже прекращены, и я заканчиваю теперь самые спешные. Итак, с вашего позволения...
И, поклонившись, он сел за свой стол.
Леди Изольда сидела за трельяжем, безмолвно созерцая всё происходящее. Она видела, как вошёл в роскошном одеянии какой-то кардинал, видела в широко распахнувшиеся перед ним двери, как все низко кланялись ему, а он едва удостаивал ответтом их низкие поклоны. Все в Констанце ненавидели кардиналов за их гордость. Она видела, как тот же самый человек, который вошёл с таким презрением ко всем, жадно выпрашивает себе пребенду, умоляя камерариуса не забыть доложить о нём его святейшеству при удобном случае. В это время обычай, или скорее злоупотребление, иметь за собой несколько епархий был запрещён. Это было одно из гнуснейших злоупотреблений, ибо за некоторыми прелатами числилось до пятисот епархий. Папа настоял, впрочем, чтобы это запрещение не касалось прелатов, не располагающих достаточными средствами, чтобы жить сообразно их положению.