— Нет, нет! — повторяла она и вдруг, поднявшись во весь свой рост, взглянула ему прямо в глаза. — Понимаете ли вы, что всё во мне будет напоминать вам, что когда-то я принадлежала ему? Глядите!
И сильным движением она откинула капюшон. Её грудь волновалась, волосы отливали на солнце золотистым светом.
— Глядите! — безжалостно продолжала она. — Глядите внимательно. Всё, что есть во мне красивого, всё это принадлежало ему! Я сама думала, что прошлое можно вычеркнуть и забыть, но это оказалось невозможным. И вы не можете убить его за это! Это была сделка, постыдная сделка, но сделка! И вы не можете убить его!
Лицо его омрачилось.
— Да, я не могу этого сделать, — мрачно прошептал он.
— Да, но вы хотели бы этого. Даже теперь ваша рука схватилась за пояс, хотя на нём и нет уже кинжала. И всякий раз вы будете повторять, что хотели бы убить его.
— Нет, — сказал он, тряхнув головой, — этого не будет. То говорит во мне плоть, а не дух. Мы согрешили и вместе должны нести грех свой. Но будет и этому конец.
И он посмотрел на освещённое место перед собой, как бы набираясь от него силы.
— Убийца обретает не мир, а тоску. Он убивает, но не покоряет. Пусть он остаётся жив. Твоя любовь будет принадлежать мне, а не ему.
— Хорошо произносить такие слова в свете утра, — тихо заметила она, наклонив голову. — Но когда наступит ночь... Идите! — резко закричала она. — Идите. Я не должна уступать вам.
— Ты хочешь оставить меня одного? Без тебя ночь будет ещё темнее. Если б не было тебя, я умер бы в эту ночь с проклятием на устах.
— Я знала это, — прошептала она, задерживая дыхание.
— Ты знала это — и хочешь оставить меня одного?
Ему наконец удалось тронуть её.
— А что, если у меня будет ребёнок от него? — спросила она, широко раскрывая глаза. — Вы не подумали об этом?
— Это будет твой ребёнок, дорогая моя, — с бесконечной нежностью отвечал он. — И мы сделаем из него настоящего человека.
Она взглянула на него.
— Невозможно, чтобы мужчина мирился с этим...
— А ты разве колебалась бы взойти со мной на костёр?
Взяв её за руки, он повёл её среди могил, залитых теперь весёлым светом солнца.
Преображённые, они стояли среди цветов — эмблемы вечной жизни.
Как начался, так и закатился этот день во славе. На западе небо пылало жёлтым пламенем. Только над горизонтом виднелись пушистые облачка синевато-серого цвета, словно обшивка золотого платья.
По дороге, тянувшейся к золотистому западу, прошёл дождь. Пыль блестела везде, куда только падал взгляд. Вдали солнце поблескивало последними лучами на копьях всадников, вырисовывавшихся тёмными силуэтами на оранжево-жёлтом горизонте. Скоро в ярком зареве заката их уже не было видно. Над дорогой стояло густое облако пыли. Сегодня здесь проехал весь папский двор. Задержался лишь пышный поезд кардинала Бранкаччьо, ожидавшего, пока подкуют его лошадь, потерявшую подкову.
Кардинал сошёл с лошади и стоял в некотором отдалении от других на небольшом, поросшем травою возвышении. Перед его глазами расстилалась огромная волнистая равнина. Вправо от него катил свои быстрые волны Рейн.
Задумчиво смотрел он вдаль, где уже замирал стук подков. Его лошадь уже подкована, и его свита дожидалась только его знака, чтобы тронуться дальше. Но он оставался на прежнем месте, и печально было лицо его. Землистое и усталое было это лицо, несмотря на падавшие на него отблески вечерней зари. Он смотрел на дорогу, где недавно перегнал его маленький отряд. Он встретился глазами с его предводителем. Женщина, ехавшая рядом с ним, бросила на него взгляд полный презрения и отвернулась, как отворачиваются от надоедливого уличного нищего.
— Он выиграл, а я проиграл, — шептал кардинал про себя, грустно глядя на дорогу. — Она принадлежит ему и никогда уже не будет моей. Я владел только телом, но не душой этой женщины: воспоминание не из приятных. Богачами уходят они отсюда, а я остаюсь бедняком. И не осталось у меня ничего, кроме недовольства собою и сознания своего бессилия. — Кардинал вздохнул. — Возрождение! Вот великое теперь слово! Но увы! Я уже стар для него.
И в самом деле, он имел усталый вид и выглядел стариком, хотя лет ему было ещё не много. Печально смотрел он на запад, где последние лучи умиравшего дня серебрили быстрые воды Рейна.
Завтра настанет другой день, и светом его насладятся те, кто жаждал его.
ТЕНЬ ВЛАСТИ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Однажды мне пришлось жить в некоем старом доме в Антверпене. То был старинный аристократический дом, и во времена его пышности и блеска едва ли кто-нибудь мог бы поверить, что некогда его будут подённо отдавать внаём иностранцам. Но величие и падение сменяют друг друга. Так всё идёт в этом мире. Чудную лестницу и полированный дубовый пол топчут теперь недостойные их ноги.