Думаю: разве я смогу жить, если Леши не будет?
И в этот момент они всплывают все втроем. Толпа одобрительно гудит, а я едва удерживаюсь на дрогнувших ногах. Плачу. Вижу, что голова мамы мотается из стороны в сторону. Она либо мертва, либо без сознания.
Пацаны, которые тянутся вниз живым мостом, сразу подхватывают ее безвольное тело. С мамой им приходится сложнее, чем с Никитой. Мальчишки стараются, тянут ее наверх, везут иногда головой об бетон, но передают друг другу.
Я кричу:
— Леша!
Погодин поворачивает голову в мою сторону, но понимаю, что меня не видит. Щурясь, одной рукой удерживая на поверхности парня, быстро поднимает вверх свободную ладонь, чтобы дать понять, что в порядке.
А я срываюсь на громкие рыдания. Живой. Он живой.
Глава 52
Леша
Маму Ники увозят на скорой первой, как самую тяжелую. Это происходит еще до того, как я сам успеваю выбраться на берег. Вытаскивают меня парни, которым лет шестнадцать максимум. Мне даже кажется, что некоторым из них еще меньше, может быть, четырнадцать.
Я видел, что им тяжело, но сам был слишком обессилен, чтобы забраться наверх самостоятельно. Поэтому с благодарностью принимал помощь этих пацанов и старался запомнить их лица, почему-то в тот момент это показалось особенно важным.
Когда я перевалился через металлическое заграждение, люди вокруг, кажется, аплодировали. Это показалось мне неуместным, не на сцене же. Даже не в бассейне на соревах, где я показал лучшее время.
Кто-то успел похлопать меня по плечу, когда в меня влетела рыдающая Ника. Вцепилась так крепко, что показалось: отдирать придется с мясом.
Потянулась наверх, прижалась к моим губам своими дрожащими. А потом начала расталкивать людей, чтобы привести меня к врачам. Толпа гудела. Кто-то плакал, кто-то снимал происходящее на телефон. Остальные переговаривались, и именно где-то там, в этом гуле, я выцепил информацию, что в сознание мама Добронравовых так и не пришла.
Я ее не знаю, мы знакомились на дне реки, когда я пытался выдрать из пазов ремень безопасности или ослабить его, но он не поддавался. Но мне все же ее немного жаль.
Я своими глазами видел, как она устроила аварию, как чуть не убила своего сына, однако мне не хочется, чтобы она сама умирала.
А теперь мы сидим в карете скорой помощи все вместе. Тот самый фельдшер, который прыгнул в воду, тоже с нами, сидит, притихнув, пока напарник периодически кроет его матом сквозь зубы. Беззлобно уже, как-то по-отцовски.
Это просто какое-то божественное стечение обстоятельств, что машина просто проезжала мимо и затормозила, увидев ДТП. Вторая, которая забрала маму Добронравовых, наверное, прибыла уже по вызову Ники. Это сейчас, конечно, совершенно не важно, однако в моей голове крутятся разные мысли. Видимо, с тем прицелом, чтобы не позволить вспоминать то, что случилось там, под водой.
Был момент в моей жизни, когда я потерялся, и думал, что уже не знаю, что я за человек.
Сегодня я либо в очередной раз обнулился, либо наконец встретился с собой лицом к лицу. Вот он каков, Алексей Погодин.
Он, как оказалось, может броситься в реку за тонущим автомобилем. Он выяснит, что речная вода настолько мутная, что ориентироваться в ней безумно тяжело. Он может вытащить оттуда ребенка через приоткрытое окно. Может изображать уверенность, прислонившись к детскому лобику, и одними только жестами и касаниями уговорить первоклассника довериться и всплывать, бросив маму.
Он даже вспомнит потом, что в салоне, полностью заполненным водой, легче провернуть ручку, чтобы опустить стекло до конца.
А еще Алексей Погодин может сдаться, когда не получается отстегнуть ремень безопасности. Он может подумать, что сделал все возможное, и эта женщина — просто сопутствующие потери.
Единственная причина, по которой она еще жива, это фельдшер, который оттолкнул меня и стал срезать ремень чем-то, что, очевидно, было у него с собой. Правда, вытаскивать на поверхность мне пришлось обоих. Он был хорош в принятии решений, я оказался хорош в плавании.
Содрогнувшись от воспоминаний, я кутаюсь в шуршащее одеяло.
Ника, которая одной рукой держит брата, а второй — меня, это чувствует. Поворачивает голову и почти вслепую тычется губами в мою щеку. Промахнувшись, мажет по подбородку, но сама этого не замечает. Сжимает запястье Никиты, который лежит на кушетке, еще сильнее.
Бормочет без остановки:
— Прости. Прости. Прости.
Мальчишка ее почти не слышит, занятый собственным дыханием через кислородную маску. Она слегка запотела, а детские глаза над ней кажутся огромными. Укутанный в точно такое же термопокрывало, как и я, он то и дело вздрагивает. Кажется, это называется одеяло-спасатель, и мне жаль, что оно в действительности не может никого спасти. Только согреть.