— Прости, — снова шепчет Ника, на этот раз именно мне.
Несмотря на общее отупение, у меня сердце разрывается. Я вспоминаю, как темно и мутно там, под водой. Но все же никак не могу понять, почему она постоянно извиняется. Мне хочется заткнуть Добронравову, потому что в реку я прыгнул сам. Это было мое решение. И, подавшись вперед, я пытаюсь поймать ее губы. Стыкуемся тяжело, не с первого раза, Нику трясет от нервов, меня тоже колошматит, водичка была не совсем уж комфортной температуры.
Но когда соединяемся, под кожей разливается тепло. Не целуемся, скорее сцепляемся губами, ищем друг в друге что-то.
Когда она отстраняется, я снова вижу перед глазами мутную картинку, на которой лицо Никиты искажено ужасом. Он очень боялся умереть. Снова содрогнувшись, я делаю вид, что это от холода.
— Прости, — выдает моя девочка в очередной раз.
— Заткнись, будь добра, — произношу с натужным смешком. — Уж я придумаю, как тебе извиниться.
Последнее дается мне с большим трудом. Сидя в скорой, не успев толком осознать произошедшее, сложно сыпать пошлостями, хотя мне бы очень хотелось откатиться к своей базовой комплектации. Но я чувствую необходимость разрядить обстановку и не могу придумать ничего лучше, чем скабрезная шутка.
Добронравова тянет один уголок губ наверх, и кажется, что это все, на что хватает ее сил.
Касается моего лица ласковым, но рассеянным взглядом.
Потом спрашивает у брата:
— Никита? Как ты?
Тот моргает в знак того, что в порядке.
— С ним все нормально? — уточняет она нервозно у фельдшера.
— Пока да.
Добронравова тут же вскидывается:
— Что значит «пока»?! Ему станет хуже? Что не так?!
— Характер просто охренеть, — бормочет мужчина себе под нос. — То и значит, что пока все в порядке. Сатурация, ЭКГ: все в пределах нормы. Через две минуты будем в больнице, там сделают все необходимые исследования.
— То есть вы хотите сказать… — заводится Ника в ту же секунду, но осекается, когда я вытаскиваю руку из шуршащего одеяла и прижимаю ее к своему боку.
Замолкнув, прячет лицо у меня в основании шеи. Я тоже затихаю, прикрыв веки. Пытаюсь расслабиться, но уже через пару секунд начинаю прикидывать, сколько мне потребовалось времени, чтобы вытащить Никиту. Смог ли он задерживать дыхание от начала и до конца или наглотался воды? Вода в легких, отек? Вторичное утопление? Что с ним может быть?
И что с их матерью, которая оставалась в реке гораздо дольше?
Когда машина тормозит, я снова вздрагиваю и открываю глаза. У меня была небольшая пауза, а теперь опять придется действовать.
Пока Никиту везут в приемное отделение, я беру у Добронравовой свой телефон, по которому она вызывала службу спасения, а потом просто сунула в карман. Звоню Теме и прошу привезти мне сухие вещи, а еще каршеринг. Рассеянно цепляюсь взглядом за цифру ”два” на иконке вызовов, но этот номер мне не знаком.
Я сам от медицинской помощи отказался еще там, на набережной, потому что мне нужно было попасть в одну машину с Никой и Никитой. Но здесь, в детской больнице, где мне никто ничего не должен, после того, как мелкому делают рентген, врач распахивает дверь и манит меня пальцем. Недоуменно вытаращившись на нее, я поднимаюсь со скамейки и подхожу ближе.
Говорю:
— Я не родственник.
— Знаю. Зайди, тебя тоже глянем.
Потом приезжает Власов, и я выхожу к нему на улицу. Он хлопает дверью машины и кричит:
— Какой-то дебил на КПП! Еле договорился, чтобы пустили! Но пролез!
— Еще бы. Ты — и не договорился? — хмыкаю.
— Заткнись. Ты видел, что ваши видосы уже по пабликам разлетелись? Герой хренов.
— Какие?
Темча сгребает меня в объятия, а потом неожиданно бьет раскрытой ладонью в лоб.
Восклицает:
— Такие! Чем ты думал?!
Я ощетиниваюсь моментально, выдергивая у него из рук пакет с одеждой.
Огрызаюсь:
— Жопой. Ты бы ребенка из воды не вытащил?
— Не знаю, — отмахивается Тема. — Я за тебя переживаю. Декабрь, а ты до сих пор в мокром. Хорошо еще хоть не сдох на дне реки.
— Действительно, хорошо…
— Остаться с тобой?
— Нет, — мотаю головой. — Не надо.
Телефон у меня в руке начинает вибрировать, и я успеваю заметить те же незнакомые цифры перед тем, как он садится и вырубается.