А потом Добронравова берет Никиту за руку и спускается с ним по ступеням. Бетонная плита, которая давила мою грудную клетку, наконец исчезает, и я делаю полноценный вдох. Получилось. Охренеть, получилось!
— Толя, жди, — наставляю на полном серьезе и выхожу из машины.
Перебегаю дорогу и подхватываю обоих как раз на выходе из ворот. Обнимаю Нику и прижимаю к себе маленького Никиту. Держу так крепко, как будто это самое дорогое, что есть в моей жизни. А может, оно так и есть.
Когда отпускаю их и делаю шаг назад, вижу, что пацан ревет. Нижняя губа жалостливо поджимается, ресницы слиплись, а под носом мокро. Я присаживаюсь перед ним на корточки и снова заключаю в объятия.
Бормочу:
— Привет, дружище, я скучал.
— Леша-а-а, — воет он мне в плечо.
— Все хорошо. Теперь все хорошо, малой. Я рядом.
Меня в голову бьет флешбэками, и я уверен, что его тоже. Мы оба вспоминаем, как страшно в мутной ледяной воде, как тяжело там ориентироваться и как разрываются легкие от недостатка кислорода.
В этот момент я вдруг понимаю Нику. Потому что если бы кто-то попытался сейчас отнять у меня этого мальчика, я бы вцепился обидчику в горло.
Подняв глаза, которые позорно подернуты слезами, я натыкаюсь взглядом на ту самую женщину в сером пальто. Замираю, не понимая толком, что она думает о том, что видит.
Проходит несколько секунд, прежде чем она наконец улыбается. Не радушно, не тепло, достаточно сухо, однако все же искренне.
Говорит ровно:
— Рада видеть искренние эмоции. Увидимся, видимо, со всеми вами. До свидания.
Проводив ее взглядом, я беру Никиту на руки, а он обхватывает меня руками и ногами.
Спрашиваю у Добронравовой:
— Я что-то сделал не так?
— Нет. Она просто… такая. По крайней мере мне так показалось. Не знаю…
Она трясет головой, смотрит вслед серому пальто, как будто женщина из опеки может развернуться и все же забрать ее брата.
— Идем, — бросаю хмуро, заражаясь этой тревогой.
Мне хотелось бы взять Нику за руку, но ее брат льнет ко мне, как котенок, и я делаю выбор в пользу ребенка. Как и тогда в реке.
У машины уже Добронравова возмущается, повысив голос:
— Ты оставил Толю одного?!
— Не лето же, — бормочу, — не сдох бы.
— С ума сошел?! Собак и детей нельзя оставлять в машине! Ты хотя бы слышал о том, сколько смертельных исходов, когда люди просто забывают о том, что…
Перебиваю:
— Понял. — Пока пытаюсь усадить Никиту на заднее сидение, отрывая его руки от себя, бубню отстраненно: — Больше ни один пес, ни один кот, и ни один наш ребенок не окажется в машине без присмотра.
Разгибаясь, ловлю взгляд Ники над крышей моей тачки. Она стоит у переднего пассажирского и смотрит на меня так, словно впервые видит.
Произносит медленно:
— Наш ребенок? Занятная оговорка.
— Это не оговорка, Ника, — хмыкаю. — Кинь Толика на заднее, пусть развлекают с Ником друг друга.
А когда занимаю свое место за рулем, продолжаю инструктировать:
— Следи, пожалуйста, чтоб этот тепленький Анатолий ко мне не лез, а то он носом мне под локоть тыркает. Никит, ты как?
— Нормально, — отвечает пацан с улыбкой, пока пес лижет его в щеку, смывая недавние слезы.
Я поворачиваюсь к Добронравовой и засекаю, как из одного ее глаза тоже срывается соленая капля, прочерчивая по щеке мокрую дорожку. Ника отворачивается, поспешно накрывает это место рукой, но уже поздно.
Обхватываю ее подбородок пальцами и разворачиваю нежное лицо к себе. Смотрю в глаза, стараюсь передать все, что чувствую, потому что слов подобрать при всем желании не смогу. Затем коротко и крепко целую в губы, вкладывая и в это простое движение всю силу своих эмоций.
Когда отстраняюсь, Добронравова бросает взгляд на брата. Он выходит каким-то виноватым и почти вороватым.
Мне это не нравится.
Тогда я оборачиваюсь назад и зову:
— Ник.
— А?
— Мы с твоей сестрой встречаемся.
— Леш! — восклицает она, тут же прикрывая рот ладонью.
Мальчишка тем временем отзывается серьезно:
— Я знаю.
Игнорируя Нику, я подаюсь к нему ближе, перегибаясь через спинку кресла. Сообщаю доверительно:
— Я ее очень люблю. Ты не против?
Сначала он отрицательно качает головой, потом отвлекается на собаку, гладит его по лбу, задумчиво трогает мягкое бархатное ухо.
Я жду.
И он наконец спрашивает тихо:
— А меня?
Мордашка сосредоточенная, брови чуть сдвинуты на переносице, а после всех событий, госпитализации и переживаний он выглядит осунувшимся и бледным. Знаете, говорят иногда, что сердце на части рвется? Это не аллегория. Это физическое ощущение, которое я испытываю, когда смотрю на этого пацана.