— Знаешь, что мне нравится?
— Что? — отзываюсь едва слышно, продолжая гореть, стоя на холодном ветру.
— То, как контрастирует твоя белая кожа с татуировками на моем теле. Особенно когда я сзади и держу тебя за бедра. Это заводит.
Тяжело сглатывая, просто дышу в трубку.
Потом наконец отвечаю:
— Меня тоже. — Прикрыв глаза, трясу головой, и интересуюсь со смехом: — Ник же тебя не слышал?
— Я не извращенец. Вышел на кухню.
Молчим какое-то время, но будто обмениваемся энергией. Не думала, что люди могут быть настолько честными друг перед другом, и поначалу было тяжело это принять. Однако как только вскрылся самый последний наш грязный секрет, пропал смысл врать и даже просто лукавить. Мне нравится быть голой с ним: и мыслями, и телом.
Леша тем временем спрашивает изменившимся, более серьезным, тоном:
— Ты как?
— Нормально. Никто не приходил?
— Нет, конечно. Я бы рассказал. Ника, они здесь уже были, так быстро не вернутся, — имеет в виду опеку.
— Ну, мало ли… — проговариваю тихо. А потом отшучиваюсь: — Или, может, Ольга Павловна какие-то очередные пирожки принесла.
— Она тебя боится.
Фыркаю:
— Тебя зато обожает.
— Не ревнуй, Ника. — Я усмехаюсь, а он продолжает: — Давай, куколка, я с тобой. Ты все делаешь правильно. Не бойся.
Я киваю несколько раз, хотя Леша, конечно, этого не видит. Потом поспешно прощаюсь и убираю телефон в карман куртки. Стою еще несколько минут на улице, хоть тут и холодно, а крыльцо совсем не защищает от ветра.
А потом захожу и направляюсь в отделение реанимации. Я уже была тут однажды, несколько дней назад, приезжала поговорить с врачом, но к маме подойти не смогла. Была уже в полной экипировке — одноразовый халат, шапочка, маска. Но будто застыла. Все мышцы зажало, включая грудную клетку и горло, причем так сильно, что я едва могла сделать вдох.
Сегодня я останавливаюсь ровно на том же месте, что и в прошлый раз.
Испытываю уже знакомый спазм, который превращает мое тело в неподатливый кусок дерева. Прикрыв глаза, вспоминаю дедушку Васю. Он сказал, что я буду жалеть. Не знаю, что насчет других его умозаключений, но именно в этом он точно был прав.
Поэтому я делаю колоссальное усилие и заставляю себя вдохнуть. Потом медленно выдохнуть. Тяжело сглатываю и открываю глаза.
А потом просто делаю шаг, а за ним еще несколько.
Подхожу к койке матери и сжимаю под маской свои дрожащие губы. Она вся в трубках. Аппарат ИВЛ, который дышит за нее, венозные катетеры, которые ведут к металлической стойке, увешанной системами, как новогодняя елка — игрушками. Какие-то дренажные системы, переплетение шлангов и проводов монитора. Сама мама неподвижна, а кожа кажется мне не то что бледной, даже серой, а в районе губ и вовсе синей.
У меня в горле как будто еж свернулся клубком. Мешает глотать вязкую слюну и давит иголками изнутри, причиняя боль.
Откашлявшись, я подхожу вплотную и говорю:
— Привет, мам.
Она, конечно, не регирует. Врач сказал, что это глубокая кома, называл какие-то цифры, какую-то шкалу, я попыталась запомнить, но в итоге так и не смогла.
Помедлив, я продолжаю:
— У нас все хорошо. Недавно приходила сотрудница опеки и проверяла квартиру. Кажется, осталась довольна. Она строгая, но вроде бы неплохая, и сказала, что все должно получиться. Никита останется со мной.
Замолчав, смотрю в ее лицо. Я всегда была больше папина дочка, но маму, конечно, тоже любила, особенно в детстве. И особенно тогда, когда она пила еще не так много. Или я в силу возраста этого не замечала. Последние годы все изменили, но мне тяжело видеть ее такой.
Возвожу глаза к потолку и пытаюсь сморгнуть слезы, которые наполняют глаза. Наверное, здесь многие плачут.
Прочищаю горло и говорю:
— Прости меня, мама. — После этого чувствую, как две горячие капли все-таки срываются вниз и скрываются под моей медицинской маской. — Я должна была поступить иначе. Даже если бы нас у тебя забрали… у тебя был бы шанс на другую жизнь. Просто на жизнь. Хотя, если честно, то я страшно зла на тебя. Я же просила… я тысячи раз просила тебя не пить…
Шмыгнув носом, замолкаю. Слезы все текут, а я испытываю вину еще и за эти недобрые слова. Не то надо говорить в реанимации, если хочешь, чтобы человек каким-то чудом тебя услышал и очнулся.
— Мам, я обещаю, что прощу тебя когда-то в своей душе за все. И что прощу себя за все, что сделала с нами. И буду заботиться о Никите за нас всех. А ты обещай… что попытаешься проснуться.
Мне хочется, чтобы сейчас, как в кино, у нее дрогнули веки. Или она пошевелила пальцами. Или… не знаю, чтобы произошло хоть что-то, что дало бы мне надежду. Но мама остается недвижима.