Меня разбирает нервная дрожь, и грудная клетка дергается на вдохе мелко, как будто трепыхается, словно едва живая птица.
Я в очередной раз откашливаюсь и наклоняюсь над матерью, чтобы добавить:
— Мы все равно всегда будем тебя любить. Я и Ник. И мы ждем тебя обратно. Любой.
Слова звучат фальшиво, и мне остается только надеяться на то, что она этого не чувствует. Врач сказал, что у нее, судя по всему, была алкогольная деменция, хотя сейчас говорить об этом уверенно нельзя. Говорил, что это осложняет выход из комы.
— Это можно было бы вылечить? — спросила я его тогда.
Мужчина выглядел уставшим и немного раздраженным, хотя напрямую, конечно, не грубил, просто использовал достаточно резкие формулировки и несколько раз на мои наивные вопросы повторил, что он не гадалка.
— При продолжении алкоголя срок жизни обычно три-пять лет.
— А если бы бросила пить?
— При полной трезвости, когнитивной терапии и соблюдении всех рекомендаций, конечно, дольше. Если грубо: до пятнадцати лет. Иногда дольше. А иногда значительно меньше. Я не…
— Вы не гадалка, я помню, — хмыкнула тогда, отводя взгляд в сторону.
— Она посещала врача? Психиатра? Нарколога? Хотя бы невролога?
— Я записывала ее. Три раза. Два из них… она не пошла. В силу… образа жизни. А один раз вернулась домой злая и расстроенная, сказала, что к ней отнеслись несправедливо. — Помолчав, добавила: — Но я могла бы…
— Вы тоже не гадалка, — оборвал врач меня резко. — Может, могли бы, а может, не могли бы. Вы очень молоды.
— Она вам неприятна?
Он посмотрел на меня застывшим, лишенным всякого выражения взглядом.
Проговорил отстраненно:
— Ваша мать — пациент. Я — врач. В моей работе отсутствует понятие симпатии. Мы здесь делаем все возможное для того, чтобы ее состояние улучшилось. У вас остались вопросы?
— Думаю, нет.
— Тогда извините, я вас оставлю.
Вопросы у меня, конечно, были, но большинство из них к себе. С этим уставший суровый врач мне помочь никак не мог.
Как и я сейчас не могла больше ничего сделать для своей мамы. Поэтому, кинув на нее внимательный взгляд, я запоминаю этот момент, и иду на выход, вытирая сопливый нос медицинской маской.
Я не сказала, что юридически она скоро перестанет считаться нашей матерью. И что, даже если очнется и будет в порядке, то ее ждет какое-то наказание в правовом поле, потому что на момент аварии она, конечно, была пьяна. Все это не нужно знать человеку, который даже не может сам дышать. И то что я соврала о своей любви — тоже. Думаю, нужно решать проблемы по мере их поступления, и сегодня я поступила так, как считала нужным.
А когда я переодеваюсь и включаю телефон, то вижу уведомления о пропущенных звонках, оба из школы, и у меня все внутри обрывается. Я захожу в туалет и привожу себя в порядок, прежде чем перезвонить учительнице Ника. Глубоко дышу и прикрываю глаза, восстанавливая душевное равновесие.
Как только она принимает вызов, говорю бодро:
— Мария Филипповна, вы звонили?
— Да, Вероника, здравствуйте. Я только хотела сказать, что у нас запросили характеристику на Никиту.
— Я знаю, — подтверждаю будто бы безразлично, хотя сама внутренне холодею.
Что они там могут написать — одному Богу известно. А уж если этим вопросом займется Натали Алексеевна лично, нас вообще могут ждать большие проблемы.
— Вы не переживайте, — говорит молодая учительница мягко. — Я указала, что Никита хорошо успевает по всем предметам, и у него очень ответственная и любящая сестра. Директор подписал.
Я отзываюсь тихо:
— Спасибо.
Вспоминаю, как она раздражала меня при встрече, ее дотошность и участливость, и даже пушистый блокнот с заячьими ушами. И в очередной раз испытываю муки совести. Возможно, не все в этом мире хотели причинить мне вред.
— Еще мы собрали немного денег…
— Мы не нуждаемся, — перебиваю ее.
— Вероника, это просто небольшой знак внимания от преподавательского состава. Мы хотим поддержать вашу семью, это ни к чему вас не обязывает. И мы очень ждем, когда Никита сможет вернуться к занятиям. Уже после каникул, верно?
— Да, но… — мямлю, — мы делаем все домашние задания.
— Хорошо. Звоните при необходимости, может, я могла бы позаниматься с ним дома на праздниках. Если, конечно, захотите.
Скинув, я смотрю на себя в маленькое зеркало в больничном туалете. И вижу там очень строгую молодую девушку. Уставшую. Сомневающуюся. Но, несмотря на все это, она не кажется мне несчастной. И я заставляю себя улыбнуться ей. Привет, Вероника, будем знакомы.