— Не через день. И не принимают уже… — буркает тихо.
— Охренеть какое спасибо! Твой инспектор по делам несовершеннолетних обоссалась бы кипятком от счастья!
— Надо ей позвонить.
Наконец вижу на суровом лице парня неуверенную улыбку, и торможу свой разгон. Медленно тяну в легкие холодный воздух и поднимаю глаза к темному небу. Оно такое чистое за городом, что видно все звезды. Из дома раздаются детские крики, затем хохот и топот множества ног.
На контрасте с нашей тишиной, которое разбавляет только шипение углей и наше с Никитосом сопение, звучит еще более оглушительно.
— Позвони, — хмыкаю. — Лучше в понедельник, у нее день рождения.
— Угу… она снова скажет: «Никита, очень рада тебя слышать, но только раз в год. Напоминаешь, как я рада тому, что вышла на пенсию!».
— Вот видишь. Делаешь доброе дело.
— Ладно, — выдает он неохотно. — Извини, че-то меня накрыло.
— Напиши психологу.
Никита кивает со вздохом и поднимается:
— Ладно. Только не сегодня, пойду лучше малышню развлеку. Спасибо, Лех.
— За шашлык? — я прищуриваюсь. — Рановато. После ужина поблагодаришь.
Мы обнимаемся, я хлопаю пацана по спине, он делает то же самое. Потом отступает на пару шагов назад, шмыгает носом, от чего приобретает мальчишеский вид. Как будто ему снова восемь. И говорит мне:
— Ты мне не отец. Ты… гораздо больше.
Я протягиваю руку и беру Никиту под локоть. Так же, как сделал много лет назад в мутной ледяной воде. Жест простой, но мы оба понимаем, о чем он.
Так что я просто подтверждаю:
— Мы друг для друга всегда будем намного больше.
Он улыбается и взъерошивает темные волосы. Кончики ушей покраснели, Нику явно холодно, однако он улыбается широко и говорит:
— Тупо, что для нас не придумали определений. Ни отчим, ни пасынок, хрен пойми кто.
Я беру лопатку, которой раздувал угли и замахиваюсь на него.
Говорю:
— Иди отсюда, хрен пойми кто. Сейчас маленькие Власовы из тебя всю дурь вытрясут.
— Я был такой же?
— Они еще хуже.
Никита смеется и уходит по узкой тропинке в сторону дома. Слышу, как восклицает:
— О, сестрица! Свет очей моих! — И начинает с чувством декламировать: — Я свою сестренку Лиду никому не дам в обиду! Я живу с ней очень дружно, очень я ее люблю! А когда мне будет нужно, я и сам ее побью!
Затем до меня доносятся звуки какой-то возни, приглушенные выкрики и смех.
— Холодно! — вопит Добронравов и хохочет. — С ума сошла?!
— Иди теперь в дом сушись, у тебя за шиворотом, кажется, снег. Но это не точно.
Я улыбаюсь, пока прислушиваюсь к этому аудиоспектаклю. Удивительно, но за столько лет даже не наскучило, хотя в какие-то моменты, если совсем уж честно, порядком подбешивало.
Отрываю взгляд от мяса, которое уже аппетитно подрумянилось, и смотрю, как ко мне торопливо приближается Ника. На ней старая шапка моего отчима и его же бушлат, который ему подогнал кто-то из старых сослуживцев.
Раскрываю руки и дожидаюсь, когда жена прильнет ко мне, чтобы сжать в объятиях.
Говорю со смешком:
— В этом тебя сложно обнимать.
— Скоро меня вообще будет сложно обнимать, — бормочет, понизив голос. — Месяцев через…
— Где-то через четыре, а то и позже, — подсказываю. — Не торопи события.
Подняв ко мне лицо, Ника улыбается. Теперь она делает это иначе, как-то по-особенному нежно и многозначительно.
Я касаюсь ее губ подушечкой большого пальца и слегка надавливаю. Вероника открывает рот и обхватывает мою фалангу, ласкает языком.
Просунув руку под бушлат, сжимаю ее ягодицу и привлекаю ближе к себе.
Она шепчет:
— Лешенька, очень хочется…
— И почему все говорят про токсикоз? — хмыкаю, пролезая ладонью под ее спортивные штаны. — У нас пока сплошные плюсы.
Ника жмется ко мне через слои зимней одежды, целует влажно, прикусывает губы. Меня заводит то, как сильно она хочет и как пытается забрать на себя инициативу.
— Пойдем в баню? — спрашивает.
— Серьезно?
— На пять минут! Не могу терпеть, родной, это гормоны…
Я усмехаюсь, продолжая наглаживать округлую попку. Произношу тихо:
— Ага, оправдывайся.
— Леш, я серьезно, — хнычет, торопливо расстегивая мою куртку. — Ты такой красивый, мой чемпион… В трусах потоп просто. Пойдем, покажу.
— Вот это подкат! — веселюсь, хотя у меня у самого уже стоит так, что мысли начинают путаться. — А почему не добавила «олимпийский»? Ты договаривай.