— Мой олимпийский чемпион… Леша, имей совесть, беременная жена просит!
И как раз когда Ника запускает руку мне под футболку, ощупывая пресс, открывается окно первого этажа, и издалека раздается насмешливый голос Темы:
— Эй, Погодины! Вы наш шашлык сейчас спалите.
— Тем, иди забери, — прошу со смехом, распахивая дверь бани и увлекая Нику за собой. — И побыстрее, а то сгорит!
Слышу, как Темча хохочет и кричит:
— Вита, ты была права! Снаряжаем операцию по спасению шашлыка! Никита, близнецы на тебе.
— Они уже в прямом смысле на мне! — раздается приглушенный голос Ника.
Но я уже запираюсь в темном маленьком предбаннике, где пахнет деревом и березовыми вениками. Скидываю с себя куртку, помогаю Нике раздеться, бормочу:
— Когда вернемся, нужно будет всем рассказать.
— Про секс? — отзывается она тихим грудным смехом, прижимаясь ко мне.
— Про беременность.
— Боже… — стонет, откинув голову, вцепляясь в мои плечи, когда я прижимаю ладонь к ее белью. — Расскажем. Все скажем, что захочешь, только дай мне…
Рассмеявшись, я в кромешной темноте наощупь избавляю жену от остатков одежды, потом кидаю на деревянную скамью свою футболку и сажусь сверху, тяну Нику на себя.
Говорю:
— Когда-то это я мечтал, чтобы ты мне дала.
— Если бы я знала, как в беременность хочется секса, была бы сговорчивее, — шепчет Ника и усаживается на меня верхом.
Обхватывает меня за шею и шепчет:
— Я тебя очень люблю, родной.
— И я тебя люблю. Охренеть как.
В предбаннике тепло, потому что я сам растопил печь пару часов назад, но мы с куколкой явно горячее. Целуемся жарко, двигаемся навстречу собственному удовольствию так отчаянно, как будто в последний раз. И надолго не хватает ни ее, ни меня. Ника стонет протяжно, прижимаясь лицом к моей шее, и своими спазмами утягивает за собой и меня.
— Вот это спринт, — выдает она со смешком.
— Вообще-то я стайер, — отвечаю иронично.
— Я знаю, чемпион. Спасибо, — последнее добавляет, уже выровняв дыхание.
— Спасибо? — смеюсь. — Звучит, как будто ты меня использовала.
— А было не так?
— Сумасшедшая…
— Включи, пожалуйста, свет, ни черта не вижу.
Я наощупь нахожу выключатель и щелкаю им. С улыбкой смотрю за тем, как жена подбирает с пола свой спортивный костюм и одевается. Живота вообще еще не видно, но изменения в ее теле для меня очевидны и, чего уж скрывать, долгожданны.
— Ты поговорил с Ником?
— Да, все в порядке.
— Его всегда накрывает в декабре, — произносит озадаченно, глядя на себя в зеркало, и приглаживает волосы. — Еще и на кладбище не сможет поехать в этот раз.
— Накрывает, — подтверждаю спокойно, натягивая футболку. — А потом отпускает. Не волнуйся.
— Не буду, — отвечает послушно и водружает на голову дурацкую шапку. Принимает модельную позу и под мой смех спрашивает: — Мне идет?
— Тебе все идет, куколка.
Прошло уже действительно много лет с того странного декабря. И я рад, что жена может начать дурачиться уже через минуту после упоминания кладбища. Мать Добронравовых умерла, так и не выйдя из комы, и по Никитосу это ударило гораздо сильнее, чем по его сестре. Однако мама есть мама, потерять ее было тяжело.
Но мы выстояли и даже добились всего, чего хотели. Включая это новое маленькое сердечко.
Я подхожу к Веронике и прикладываю ладонь к ее животу, просунув руку под толстовку. Замираем так, глядя друг на друга, наслаждаемся ощущением счастья, которое пока только для нас двоих.
Жена знает, о чем я думаю, поэтому говорит с мягкой улыбкой:
— Пойдем расскажем. И так уже затянули.
— Мама с ума сойдет от счастья, — усмехаюсь. — Слово «внуки» занимает восемьдесят процентов ее лексикона.
— Делаю ставку на папу. Вита все время шутит, что он берет их детей в аренду.
— Чужих детей…
— …не бывает, — договаривает Ника. — Я знаю, родной. Я знаю.