Но я стараюсь на манипуляции не подкидываться. У меня все хорошо. Есть работа, скоро будет учеба. Психотерапевт, каждый разговор с которым закладывает очередной кирпич в фундамент моего нового самосознания. Девушка, которая искренне нравится. Семья, в конце концов, которая с ума меня сводит своим контролем и подозрениями, но хочется думать, что все это продиктовано искренней любовью.
Поэтому я прибавляю звук и принимаюсь беспечно подпевать:
— Хочется взять и поймать сразу всех золотых рыбок, хочется не совершать в жизни ни зла, ни ошибок…
Полина сзади выразительно фыркает, и я принимаюсь голосить еще громче:
— Поутру в поле роса, я люблю с тобой слушать песни, знаю, черная полоса — белой полосы предвестник!
*Рельсы — надоело
Она наконец смеется, и я сворачиваю свой концерт. Зато остаток пути проходит гораздо легче. С некоторых пор, знаете ли, не очень люблю затаенный негатив и нездоровую атмосферу.
Но лишь когда я останавливаюсь у подъезда Моргуновой, она первая нарушает тишину:
— Нравится тебе Ника?
— Нравится, — соглашаюсь легко.
Выхожу из машины, чтобы забрать из багажника пожитки Толика, а сам он, вертясь и подпрыгивая, вываливается с заднего сидения вперед хозяйки.
— Толя, тихо-тихо, — бормочет. — Как с ума сошел…
— Если ты не знала, он все время такой.
Поля оскорбляется:
— Вообще-то он спокойный!
— Ага, конечно.
Направляюсь к подъезду и открываю домофон, а потом передаю ключи Моргуновой.
— И что? — спрашивает она. — Какие планы? Переспать и свалить в закат?
Чувствую, как под кожей начинает зудеть раздражение, но я стараюсь его погасить. Вызываю лифт и хмыкаю:
— Странное у тебя обо мне мнение.
— Почему же? Ты так живешь последнее время.
— Перехотел.
— Толя, да хватит! Господи… Что? Что перехотел?
Смотрю, как тетя сражается с псом, загоняя его в кабину, и нажимаю кнопку этажа.
Поясняю максимально спокойно:
— Перехотел так жить. Можно?
— А как хочешь?
Моргунова вздергивает подбородок, глаза ее прищурены, а крылья носа раздуваются. Становится даже интересно, в каких красках моя мать описывала ей ситуацию, что сейчас так бомбит. Мы с Полей всегда хорошо общались, часто проводили время вместе, особенно в детстве, но лучшими друзьями никогда не были. Так что все эти реакции, скорее всего, родились из семейных обсуждений. А уж там моя мама всегда на коне и машет шашкой.
Сохраняя нейтральное выражение лица, отвечаю:
— По-другому.
— Спасать опять кого-то? До талого? Так, чтобы себя потерять?
— С чего ты взяла, что я собрался кого-то спасать?
Двери лифта открываются, и я выношу на лестничную клетку сумку, собираясь уехать обратно на нем же. Моргунову я довез, собаку ей вернул, вещи дотащил. Кажется, с меня хватит.
Но, пока Анатолий опутывает нас поводком, бестолково бегая вокруг, Полина вдруг выдает:
— Потому что ей, очевидно, это нужно.
— Поля, — произношу предостерегающе.
Ника мне пока никто, но я не собираюсь вмешивать в наши отношения третьих лиц и чужие мнения.
— Ну что? Леш, ты созик!
— Да твою же мать!.. — бормочу, затормозив собаку.
Такой команды Анатолий не знает, равно как и любые другие, но тон мой реально считывает, поэтому прижимает уши. Я перешагиваю через нейлоновые петли и смотрю на Моргунову прямо.
Произношу жестко, не стараясь смягчить тон:
— Ты, вроде, на первом курсе. Не психолог еще, так что диагнозы мне навешивать не надо.
— А что, не так? Не созависимый? Двенадцать шагов не проходил?
— Даже если так, это не дает тебе права читать мне нотации и пытаться рулить моей личной жизнью, — понижаю тон, но говорю очень отчетливо. — Ни тебе, ни моей маме. Можешь передать ей это в следующий раз, как будете полоскать мое нижнее белье в своих телефонных разговорах.
— Никто тебя не обсуждает, — выдавливает совсем не убедительно, — много чести.
— Да? Просто супер. А то смотри, может и я где-нибудь сболтну, куда ты ездишь.
Замолкнув, Полина смотрит на меня агрессивно и затравленно. То-то же. Сама катается в проклятый Питер и молчит об этом, чтобы никто не заставил ее одуматься. Видела, как мои родители реагировали в свое время, и не хочет повторения.
Скрестив руки на груди, укоряет:
— Может, если бы не твой опыт, не молчала бы.
— О да. Свою сестру хорошо знаешь?
Замолкаем оба, срезаясь недобрыми взглядами. В нашей семье все перемешано, а особенно социальные роли, Моргунова и вполовину так не боится собственной матери, как боится мою. Несмотря на то, что они друг другу сестры.