Саша мягко пожимает руку и ей, представляется и грозит мне пальцем:
— Смотрите мне там!
Хмыкаю и заверяю:
— Исключительно тренировка, Сань.
— Ладно, сорок минут у вас. Ну, максимум сорок пять.
— Для первого раза точно хватит. Спасибо тебе.
— Да не за что, — он отмахивается. — Рад видеть тебя в естественной среде обитания.
Я улыбаюсь и молчу о том, что уже не знаю, какая она — моя естественная среда. Может, вода для меня навсегда закрыта, а сохнуть от хлорки моя кожа будет только на работе. И это мой предел: вылавливать сачком детские какашки, когда какой-нибудь малыш не сдержался.
Добронравова, кажется, считывает мое настроение и просовывает тонкую ладошку в мою руку. Перехватывает мой взгляд и улыбается ободряюще.
Я перевожу дыхание и опускаю веки в знак того, что все в порядке.
Потом мы расходимся, и я оказываюсь в раздевалке практически в одиночестве. Только два каких-то парня, один из которых уже надевает кроссы, а второй натягивает футболку. Кивнув обоим, теряю к ним интерес. Ставлю сумку на скамейку и, тяжело вздохнув, расстегиваю молнию. В конце концов, если плавание перестанет быть для меня триггером, это уже будет крутой результат. Мой психотерапевт и вовсе был в восторге, когда мы списались сегодня утром. Даже поставил один восклицательный знак, а от Василия это выражение запредельной радости.
Переодеваюсь, прихватываю из сумки бутылку с водой и специальное средство от запотевания, которое над раковиной наношу на очки. Следом их промыв, надеваю, расположив на лбу, на шапочке.
Ладно… погнали.
Когда выхожу в общее помещение, Ника уже сидит на лавочке у стены. Вскинув кулаки в воздух, коротко взвизгивает, и этот звук отдается эхом, улетая куда-то под высокий потолок.
Она восклицает:
— Шикарный, Погодин! Уделай их всех!
— Кого? — смеюсь, обводя взглядом пустое помещение, залитое синеватым светом ламп. Вода спокойна, дорожки пусты. Мы здесь только вдвоем, о чем я и просил Сашу.
— Всех своих чертей, — улыбается она.
Подтягивает к себе ноги, упираясь босыми пятками в скамейку. Обнимает колени руками. Вижу, что нервничает немного, но в этот момент чувствую, что мы со всеми справимся. Как иначе?
Отдаю Добронравовой бутылку с водой, спрашиваю иронично:
— Будешь моим оруженосцем?
— С большим удовольствием!
Кивнув, иду к бортику и присаживаюсь, опуская в воду ноги. Шиплю от того, какая она ледяная. Успел забыть, надо же. Пахнет хлоркой и моей продолбанной спортивной карьерой. Второе воняет, конечно, гораздо сильнее. Помедлив, надеваю очки на глаза, слегка прижимая их для лучшей сцепки.
Поднимая к лицу запястье, нажимаю на экране смарт-часов кнопку «начать тренировку». Давай, Погодин, ничего сложного. Просто комплекс. Баттерфляй, спина, брасс, кроль. Тело вспомнит.
И, задержав дыхание, я отталкиваюсь от кафеля и погружаюсь в холодную воду с головой.
В конце концов, я и так слишком долго с этим тянул.
Нащупав ногами дно, делаю то, что давно следовало: отталкиваюсь и начинаю всплывать.
Глава 44
— Почему ты так не любишь свое полное имя? — спрашиваю у Добронравовой.
Мы сидим в машине, между нами коробка с пиццей, и я подцепляю пальцами сыр, который тянется за моим куском.
Ника сосредоточенно жует, уставившись в лобовое. На секунду мне кажется, что она соврет или просто съедет с темы, но она вдруг поворачивается ко мне и произносит:
— Папа настоял, чтобы меня назвали Вероникой. Мама всегда ворчала: как можно было на это согласиться, наверное, после двенадцати часов родов просто отупела.
— Ей так не нравилось имя?
— Наверное, просто жалела о том, что не отстояла мнение. Папа всегда продавливал свое, а она всегда поддавалась, но имя дочери оказалось для нее… важным, что ли, не знаю. В общем, он звал меня Вероникой, а мама — Никой. Всегда, без исключений.
— Ты разозлилась, когда он пропал?
— Он умер, Леш, — поправляет меня с улыбкой и хрустит поджаристой корочкой. Добавляет с набитым ртом: — Конечно. Страшно разозлилась. Мы не белозубая семья из рекламы, но когда он умер, было тяжело. Мне не хотелось, чтобы кто-то звал меня так же, как отец. Триггерило.
— Понимаю. Но у тебя красивое имя, — говорю искренне.
Ее губы блестят от масла и выглядят страшно соблазнительно. Я порывисто подаюсь ближе и целую Добронравову.
Между нами неудобная картонная коробка, но я обхватываю Нику за шею и заставляю ее раскрыть рот, чтобы толкнуться туда языком.
Она смеется и отстраняется.
Восклицает:
— Погодин, я же ем!