— А что не так? Пицца — хорошо. Поцелуи — еще лучше. Если эти две вещи пересекаются, я в любом случае в плюсе.
— Есть хоть что-то, что может тебя остановить? Имей в виду, у меня скоро менструация!
Цокнув языком, ухмыляюсь:
— Даже не надейся.
— Лех, какой кошмар! — восклицает с хохотом.
Пока она веселится, я снова откусываю пиццу, невозмутимо жую. Потом все же добавляю серьезно:
— Твой отказ. Это остановит. Я за обоюдное желание: и в поцелуях, и в сексе. На любых этапах отношений.
— То есть, — прищуривается, — если мы будем женаты десять лет, и я скажу, что у меня болит голова, ты не будешь настаивать на супружеском долге?
Фыркнув, я смеюсь.
Возражаю:
— «Супружеский долг» — звучит ужасно. Надо упразднить эту формулировку. Я люблю секс и не вижу смысла это скрывать. Но я никогда не стану настаивать, если ты не захочешь. Хотя… не исключаю, что сначала приложу усилия к тому, чтобы ты захотела.
Ника открывает в телефоне нашу общую заметку и демонстрирует мне наш текущий счет «2:2».
Говорит:
— Пока меня все устраивает.
Самодовольно усмехнувшись, я набиваю рот пиццей, чтобы не сказать какую-нибудь пошлость. Хочется мне ее, конечно двадцать четыре на семь, но при этом с Добронравовой так комфортно, весело и интересно, как будто мы лучшие друзья. Не помню, чтобы с какой-то девушкой ел пиццу в машине и перекидывался горячими шутками, в действительности ни на что не рассчитывая в этот момент, а просто искренне наслаждаясь этим взаимодействием.
— Расскажи мне про свои отношения, — прошу.
Ника протягивает руку и большим пальцем вытирает мне рот, видимо, собирая крошки.
Кажется, пробует вильнуть в сторону, когда спрашивает:
— Мы успели закрыть твое углеводное окно?
— В идеале, конечно, проталкивать в эту форточку не пиццу. Но да, все хорошо. Тебе вкусно?
— Невероятно, — подтверждает с улыбкой, и сама тянется ко мне, чтобы легко коснуться моих губ.
Как только Добронравова отрывается от моего рта, напоминаю:
— Так что?
Вздохнув, откидывается на спинку своего сидения. Облизывает пальцы и говорит неохотно:
— Просто парень, мы учились в параллельных классах. Встречались месяца три.
— Он был твоим первым?
— Да.
— Почему? — спрашиваю, глядя на нее прямо.
— Леш.
— Без подтекста, мне правда интересно.
Ника отряхивает ладони, обращает взгляд на свой подъезд через окно. Ресницы отбрасывают тени на ее щеки, и это кажется такой загадочной деталью в ее образе. Тонкое колечко в носу блестит. Оно так органично смотрится, что я практически перестаю его замечать.
Моя нежная девочка вздыхает и начинает говорить, видимо, тщательно подбирая слова:
— Если бы сейчас можно было что-то изменить, я бы, наверное, не стала соглашаться… Оттолкнула, попросила подождать. Но это не было плохо. Скорее, никак. Безэмоционально, неловко, больно. Глупо. Мне хотелось тепла. Хотелось чувствовать себя нужной.
— Думаешь, именно это делает человека нужным? — не выдерживаю.
— Погодин…
— Прости.
— Да нет, ты прав, конечно. Но мы, как ты сам знаешь, не всегда поступаем правильно. К тому же мне в тот момент, кроме прочего, хотелось протеста и удовлетворить собственное любопытство. Не то, что должно сопровождать первый сексуальный опыт. Но я не жалею. Это не травма. Но мне все же жаль, что… это был не ты.
Мое сердце тяжело и крайне медленно ударяется в ребра, а грудную клетку схватывает болезненный спазм. Я беру коробку с пиццей и кидаю ее на заднее сидение. Потом сгребаю Добронравову в крепкие объятия и целую ее волосы. Она пахнет так нежно и вместе с тем притягательно. Идеальная моя куколка.
Шепчу:
— Я бы его убил.
Она не отвечает, только прижимается ко мне тесно. Я ее жалею. Глажу по спине, сжимаю плечи, касаюсь губами лба.
— Не стоит. Просто создай новые воспоминания, и они покроют старые. Пока получается отлично.
Последнее договаривает, подняв на меня хитрый взгляд. Улыбнувшись, разглядываю ее лицо. Судя по всему, это и правда не травма, но мне все равно тяжело думать о том, что какой-то ублюдок оказался в ней первым просто потому, что смог продавить в момент слабости. Скотство.
Ника тянется ко мне, и мы целуемся нежно, теряя счет времени. Я тщательно себя контролирую и стараюсь не давить. Только не сейчас. А когда отрываемся друг от друга и восстанавливаем дыхание, я вдруг прошу:
— Расскажи еще про себя.
— Что?
— Могу спросить про отца?
— Конечно, — улыбается, как мне кажется, с облегчением.
— Человек правда так долго считается пропавшим? Извини, никогда не сталкивался.