Дэниел Кайли собрал перед Каменной Церковью сходку. Это пришлось сделать белым днем, потому что с наступлением темноты никто не согласился бы выйти на улицу. К оставшимся перепуганным жителям — их было человек семьдесят — он обратился голосом, будто высеченным из векового камня. Стоял он твердо, с ним рядом — его семья, и он повелел слушателям тоже быть твердыми. Подняв Библию, он сообщил им, что здесь нашел свою цель, свое призвание, свою истину. Нашел то, что искал разными путями всю свою жалкую жизнь.
Он нашел свою битву с Сатаной. И Богом клянется, что не даст Сатане захватить город.
Тут еще человек тридцать бодрой рысью ринулись к фургонам, но сорок оставшихся стоять сплюнули табак, почесали яйца и в ответ преподобному заорали по-гречески, по-китайски, по-норвежски, с ирландским броугом или шотландским берром, настороженным голосом людей, привыкших спать вполглаза.
Они решили отослать жен и детей вниз ради безопасности — если получится, потому что из жен тоже некоторые сплюнули табак, а среди детей некоторые почесали яйца, как папа. Но чего стоит жизнь, если ее проживать перепуганной овцой?
— Вот тут история и сошла с рельсов, — сказал Кочевник. — Никто бы не остался в городе. Ни один человек. Да я бы сам тут же улетел вниз по дороге.
Вдруг он сообразил, что как раз сейчас едет по дороге вверх.
— Может быть. — Ариэль, как и Тру, увидела двойной знак, показывающий на отходящую вправо дорогу. Верхняя стрелка была подписана «Торговцы», нижняя — «Артисты». — Но в том, что я читала, было написано, что людям, решившим остаться, сообщили о бонусе, который компания выплатит каждому, кто вернется в шахту. Компания не знала, что происходит, — там думали, что перебой в работе связан с воздушными насосами, — но послала сейф золотого песка из Сан-Франциско. И пока жертв не было. Была музыка, была женщина, были угрозы по телеграфу — но телеграф прекратил болтать.
— Что значит «пока»? — нахмурилась Берк. — Чертовски зловеще это звучит.
— Две-три недели ничего не происходило. Шахтеры вернулись к работе. Не было больше мелькнувших в темноте силуэтов. Даже из сбежавших кое-кто приехал обратно. А потом то, что там было, — зло, Сатана, называйте как хотите, — вышло из шахты и вошло в город.
Хотел ли Дэниел Кайли спуститься в шахту и увидеть эту женщину — это существо, которое его звало? Встала ли его жена у него на пути, умоляя этого не делать? Он не спустился. А потом… Как-то утром они нашли свою дочь мертвой в постели. И лицо в синяках. Сыновья преподобного проснулись от криков ужаса… и один из них сказал, что ему снился сон. Очень, очень дурной сон. Он будто бы тихо вошел в детскую, когда они все спали, посмотрел на кровать сестры — а там рядом с головой сестры свернулась змея. И у него в руках будто уже была подушка, и он ударил рептилию по голове и прижал изо всех сил, и пытался позвать на помощь… но почему-то голоса не было. У него украли голос этой ночью. Но он давил и давил — и наконец поднял подушку и увидел, что змея сдохла. Он еще отцу во сне сказал, что он настоящий герой и ему, наверное, медаль дадут.
Фургон компании с сейфом золотого песка прибыл из Сан-Франциско на следующий день. Его сопровождали четверо. Звали их Бартон Таггет, Майлз Бранко, Джеррод Спейд и Дьюк Чэндерли. Они были в грязных «стетсонах», и у каждого на поясе висел «кольт». Во имя компании они были готовы объявить войну лежебокам, сачкам и трусам, которые отказываются копать серебро из-за какой-то там неполадки воздушных насосов. Когда они увидели вместо четырехсот человек только пятьдесят и нового десятника — рыжебородого одноногого шотландца, их настроение переменилось. Когда они побеседовали с шерифом Мак-Ки, доком Льюисом и Дэниелом Кайли, когда увидели тело девочки в гробу и пораженные ужасом глаза мальчика, задушившего ее в кошмаре, то засели в последнем оставшемся салуне под взглядами последних оставшихся жриц любви, попили виски, покурили сигары и решили, что для такой фигни, как тут, они уже слишком старые.
Но штука в том, что у этих ребят были принципы, не раз подвергавшиеся испытаниям и выдержавшие их. Так что когда настала ночь, и по всему Стоун-Черчу загорелись лампы, и сама церковь стояла молчаливая и массивная в центре города, бойцы компании решили: черт его знает, есть ли у демонов кровь и черная она или красная, но четверо ветеранов Гражданской вполне могут это выяснить.
— И они спустились в шахту с Дэниелом Кайли и шерифом Мак-Ки, — продолжала Ариэль. «Жестянка» проехала большую огороженную парковку с кучей грузовиков, фургонов и трейлеров. Знак над ней сообщал: «Для торговцев». — Они спустились, чтобы найти эту женщину. Это существо, чем бы оно там ни было. И все. Конец истории.
— То есть как это, на хрен, конец?! — чуть не заревела Берк.
— Да ладно! — сказал Терри. — Не может быть такой конец.
— Хорошего конца нет, — пояснила Ариэль.
Тру оглядел машины на стоянке для торговцев. «Кольца Сатурна — тату». «Инк. Бодиарт от Сарафины». «Тату — шок». «Племенные рисунки». «Живая игла».
— Расскажи до конца, — попросил он, проезжая мимо.
— Я слышала и читала про один дневник в какой-то библиотеке. Под замком, доступен для изучения лишь парапсихологам и священнослужителям, — тихо сказала Ариэль. — Написан одной из стоун-черчских проституток. История о том, что она и все ее коллеги, кроме двух, уехали в фургоне, пока бойцы, шериф и проповедник спускались в шахту. Женщины не оглянулись, но все подробности — из этого дневника. О нем говорили в том документальном фильме на канале «История». Женщины ничего не слышали — ехали себе. Но когда компания перестала получать известия, то наняла сыщика из агентства Пинкертона в Тусоне — выяснить судьбу своих инвестиций. Детектив не нашел ничего и никого. Пятьдесят с чем-то человек, четверо бойцов — исчезли. Никаких следов борьбы. Лошади, мулы, коровы, свиньи — ничего. Ничего живого в Стоун-Черче не осталось. Но белье висело на веревках, грязные тарелки лежали в тазах для посуды, швабры и метлы прислонены в углах, будто их владельцы вышли на минуточку. На одном столе — сковорода с пирожками. В каких-то домах двери были открыты, в других закрыты. Сейф нашли запертым в камере в конторе шерифа. Все мешки с золотым песком на месте. В гостиной дома проповедника нашли пустой гроб детского размера. Еще два момента: сыщик обнаружил, что все надгробия на кладбище повалены и окна в церкви выбиты изнутри. — Она смотрела вправо через зелень тонированного стекла и сейчас слегка прищурилась. — Вот она.
И они увидели то, куда смотрит Ариэль.
Церковь стояла в двух-трех милях, господствуя над чуть поднимающейся местностью. Крыша провалилась. Шпиль если и был, то следа от него не осталось. Каменные стены раковиной окружали пустую середину. Даже с такого расстояния при полуденном солнце виднелись полосы извести. Земля под стенами была пепельного цвета. Там и сям валялись в беспорядке кучи бревен. Открытый каркас здания, изъеденного ветрами в клочья, еще стоял, но дни его были сочтены. Зато сама Каменная Церковь… она выстояла сотню лет и могла бы простоять еще сотню, хотя прихожанами ее сейчас были только ящерицы да скорпионы. Дорогу, ведущую к городу, перегородила массивная железная решетка, замкнутая чем-то вроде гирлянды цепей и бухт колючей проволоки. Проволока обвивала вершину, как колючие волосы — плешь на темени. Через равные интервалы были расставлены знаки, написанные люминесцентной оранжевой краской. Прочитать их было невозможно, но легко было догадаться: «Опасность», «Проход запрещен», «Проход на свой страх и риск», «Нарушители будут…»
А что они будут? «Поглощены пастью ада»?
— Вся эта история — попсовое вранье, — сказал Кочевник, но не слишком громко.
Между «Жестянкой» и Каменной Церковью встала стена коричневого камня, поросшая кустистой травой, и церковь скрылась из виду.