Он дописал, поставил снизу короткую закорючку вместо подписи. Вырвал лист по линии сгиба, ровно, придержав корешок ногтем. Протянул мне через стол.
— Держи. Выполняй. Через две недели придешь в это же время, тогда посмотрим, что с тобой делать дальше.
Я взял листок. Бумага в клетку, на сгибе уже наметилась светлая полоса. Буквы крупные, грифель кое-где продавил страницу насквозь.
Сложил вдвое, убрал во внутренний карман пиджака. Встал, задвинул табурет под стол.
У шведской стенки один из пацанов сорвался с перекладины, спрыгнул на мат, мат глухо ухнул. Крюков, не оборачиваясь, бросил через зал:
— Сенькин, не считаешь, не подтягиваешься. Заново давай.
И уже мне, не поднимая глаз от тетради, ровным голосом, каким говорят о деле решенном:
— Столовая в семь, в двенадцать и в шесть. Не пропускай ни разу. Тебе сейчас еда нужнее тренировки.
После полудня я зашел в учебную часть. Нина Георгиевна выписала направление в общежитие, не отрываясь от своих бумаг, привычным движением.
Достала из ящика бланк, заполнила перьевой ручкой, макая ее в чернильницу с фиолетовыми разводами, промокнула пресс-папье и пристукнула круглой печатью.
— Комната четырнадцать. Второй этаж, по коридору направо до конца, — сказала она, дуя на оттиск. — Кастелянше отдашь, она белье выдаст. Матрас, одеяло, две простыни, наволочка, полотенце. Распишешься в журнале.
Бумажка с печатью легла мне в руку, еще влажная.
Общежитие стояло в соседнем дворе, кирпичная трехэтажная пристройка к учебному корпусу, соединенная с ним крытым переходом. У входа на стене застекленная доска с распорядком дня и списком дежурных по этажам.
На вахте у двери сидела пожилая женщина в вязаной кофте, перед ней журнал и графин. Она глянула в мое направление, провела пальцем по списку, кивнула на лестницу.
Лестница бетонная, со стертыми краями ступеней, перила покрашены в коричневый цвет. На площадке второго этажа стоял бак с водой и алюминиевой кружкой на цепочке, рядом ведро. По коридору тянулась ковровая дорожка, протертая до основы посередине.
Комната четырнадцать оказалась в самом конце. Я постучал и толкнул дверь.
Четыре кровати с панцирными сетками, по две у каждой стены. Четыре тумбочки.
Один платяной шкаф на всех, фанерный, с перекошенной дверцей. Стол под окном, два стула.
Окно выходило на котельную, на красную кирпичную трубу с жидким дымом. Пол крашеный, у двери протерт до дерева.
Трое уже обжились. На спинках кроватей вафельные полотенца, на тумбочках кружки и зубной порошок в жестяных банках.
У крайней тумбочки на полу стояли лыжные ботинки с пристегнутыми креплениями. Над одной кроватью к стене канцелярской кнопкой пришпилена вырезка из «Советского спорта», уже пожелтевшая по краям.
На этой кровати, подложив под спину подушку, сидел парень с учебником на коленях. Я узнал его сразу. Сенькин Валера, третий с субботних соревнований. Тот самый, что и сегодня утром подтягивался в зале и схлопотал от Крюкова.
— Привет, — сказал он, оторвавшись от учебника.
— Привет.
— Ты Громов?
— Да.
Он посмотрел на меня чуть дольше, прикидывая что-то про себя.
— Видел тебя в субботу. — Он помолчал. — Хорошо плыл.
И опять уткнулся в учебник. На обложке значилось «Допуски и технические измерения». Разговор на этом кончился.
Я подошел к свободной кровати у окна, на ней лежал свернутый матрас в синюю полоску, поверх стопка белья и серое одеяло, перетянутое бечевкой.
Расстелил матрас по сетке, она просела и звякнула пружинами. Заправил простыню, подоткнул углы.
Натянул наволочку, встряхнул одеяло. Вещи разложил в тумбочку, смена белья на нижнюю полку, на верхнюю мыло в пластмассовой мыльнице, зубной порошок, тетрадь и два карандаша. Полотенце повесил на спинку кровати, как у соседей.
За окном кочегар вышел из котельной с ведром шлака, высыпал в железный короб у стены. Дым из трубы на минуту сделался гуще, потом опять опал до бледной струйки.
В шесть я спустился на ужин. Столовая помещалась на первом этаже учебного корпуса, в торце, окнами во двор.
Длинные столы в два ряда, накрытые клеенками в красно-белую клетку. По столам алюминиевые солонки, граненые стаканы стопками, нарезанный хлеб на тарелках. От раздачи тянуло паром и запахом перловки с тушеным луком, поверх него котлетный дух с пригоревшего противня.
Я взял с горки алюминиевый поднос, влажный после мытья, и стопку посуды. Встал в очередь вдоль стальной направляющей. Парни впереди передвигали подносы по поручню, переговаривались и гремели крышками мармитов.