— Третье место Воронов, «Динамо». Второе место Барышев, СКА. Первое место Громов, «Трудовые резервы», ПТУ-3, город Сердобск. Сумма очков по таблице ЕВСК… — Он назвал число.
Около стенда стало тихо на секунду. Тренеры и судьи переглянулись. Главный продолжил:
— … Норма кандидата в мастера спорта выполнена. Запас четыре очка.
В фойе раздались хлопки. Не громкие, но плотные.
Крюков взял протокол со стенда, отнес к окну, чтобы прочесть на свету. К нему сразу подошел Никитин.
Они встали у стены, между окном и стендом, в стороне от толпы. Я сел на скамью в пяти метрах, развязывать шнурки на беговой обуви и переобуваться.
— Чисто прошел? — спросил Никитин, негромко, глядя в протокол через плечо Крюкова.
— Без единой зацепки, — также тихо ответил Крюков.
— По разрядной таблице юниоров?
Крюков кивнул.
— Какой у него возраст точно?
— Пятнадцать и три.
Никитин помолчал и поправил очки.
— И этот пацан снял Барышева пять-три и пять-четыре?
— Так и есть.
— Конкур на жеребьевочной, закидку отыграл на канаве. Я видел. — Никитин закрыл блокнот. — Январь отменяем. Начнем в ноябре. Этот бриллиант надо огранить
— Когда?
— На той неделе. Пусть приходит ко мне. Я специально освобожу для него время.
— Хорошо, — Крюков сложил протокол. — Какой адрес?
Никитин достал из внутреннего кармана записную книжку, оторвал листок, написал карандашом несколько строк. Передал Крюкову, тот сложил пополам и спрятал в карман.
— Особо ему ничего не рассказывай пока, — добавил Никитин. — Я сам все обьясню.
— Хорошо.
Никитин кивнул, надел кепку и пошел к выходу. У двери оглянулся коротко, в сторону скамьи, на которой я перешнуровывал кеды. Не задержал взгляд, глянул и ушел.
Крюков подошел, сел рядом на скамью. Помолчал, пока я завязывал второй шнурок. Достал из кармана сложенный листок.
— Никитин, — он протянул мне бумажку. — Вот адрес и время. Придешь к нему в ноябре. Он уже знает.
Я взял листок. Развернул на колене. Карандашом, ровным мелким почерком там было написано:
«Никитин В. С. Ул. Карла Маркса, 12, кв. 7. Звонок второй. Ноября 28, среда, в 18.00».
— На той неделе, — сказал Крюков. — Среда. С билетом помогу, закажу автобус в кассе.
Он встал, забрал у меня грамоту и кубок со стола, развернулся и пошел к двери, к остальным нашим, собравшимся к автобусу.
Я остался сидеть на скамье, держа листок в руке. На полу у ног лежала спортивная сумка, рядом стрелковая куртка, ремень которой я еще не отстегнул. В фойе под потолком гудели лампы, кто-то у стенда переписывал протокол в блокнот, у двери два армейских в васильковом канте смеялись болтая между собой.
Я сложил листок вдвое. Убрал в нагрудный карман куртки, под клапан, застегнул на пуговицу.
В среду я отпросился у мастера производственного обучения с послеобеденных мастерских. Иван Васильевич глянул на бумажку от Крюкова с печатью, кивнул, ничего не спросил.
До автобуса на Пензу было полтора часа, я успел зайти в комнату, переодеться из спецовки в чистую рубашку и пиджак, подшить под воротник свежий подворотничок белой тряпицей. Сенькин, лежавший на койке с учебником, посмотрел через плечо.
— Куда наряжаешься?
— В Пензу. По делу.
— По спорту?
— Нет, блин по девкам собрался.
— Ну, не знаю, может лучше по девкам надо.
В автобусе я ехал три часа, в темнеющем салоне с лампочкой над водителем. За окном тянулись поля под первым снегом, перелески, огни деревень редкими цепочками.
К Пензе подъехали уже в сумерках, на автовокзал вышел в начале шестого. До улицы Карла Маркса дошел пешком за двадцать минут, спрашивая иногда дорогу у прохожих.
Дом двенадцать оказался четырехэтажным, кирпичным, дореволюционной постройки, с лепным карнизом под крышей и широкими окнами. Парадная дверь тяжелая, дубовая, с круглой латунной ручкой, давно не чищенной. Лестница широкая, с гранитными ступенями, перила литые чугунные с дубовыми поручнями.
Квартира семь находилась на втором этаже, дверь обита темным дерматином с медными гвоздиками по краю. Над дверью бумажка с номерами звонков, написанная от руки, один длинный Степановы, два коротких Никитины, три коротких Гольдберг. Я нажал на черную кнопку звонка дважды, коротко.
За дверью послышались шаги. Замок щелкнул, цепочка не накинута. Открыл сам Никитин.
В сером пиджаке, как на трибунах, но без галстука, в рубашке с расстегнутым воротом. Очки в стальной оправе. Правый рукав пиджака пустой, аккуратно подвернут и заколот булавкой у плеча, этого я раньше, на стадионах и в фойе, с его привычкой держать блокнот в левой руке не разглядел.