— Десятка.
Пятый и шестой выстрелы попал в десятку. Седьмой девятка, не идеально, но в зачет. Восьмой тоже десятка.
С четвертого по двадцатый выстрел я работал в новом ритме. Не ждал щелчков и не задерживал.
Спускал на проходе. Стрелок на пятой позиции рядом со мной перестал быть препятствием, я его больше не слышал.
Серия закончилась.
Судья записал итог. Подошел к моей позиции, тихо передал в журнал.
— Серия сорок шесть из пятидесяти.
Не сорок девять, как в Кузнецке. Не сорок восемь, как обычно.
Три выстрела в начале я потерял на щелчках другого стрелка.
Я разрядил винтовку. Передал казенному оружейнику, расписался в журнале сдачи. Поднялся с мата.
В коридоре подошел к Голубеву, который сдавал винтовку рядом.
— Сколько?
— Сорок три, — Голубев. — У меня там кто-то щелкал с четвертой позиции, пятая для тебя. Не дал работать в начале. Потом перестроился, добил четырьмя десятками подряд.
— У меня тоже самое.
— У тебя сорок шесть? Чувствуется. Я слышал твою серию, десятки в конце ровные.
— Перестроился через три выстрела. Не стал дожидаться щелчка.
— Угу, — Голубев кивнул. — В следующий раз буду помнить. Не дожидаться.
Никитин стоял у выхода из тира. В пальто, не раздевался. Я подошел, сдал ему карточку зачета.
— Сорок шесть, — Никитин прочитал. — Не сорок восемь. Что случилось?
— Стрелок с пятой позиции слишком громко щелкал затвором в ритме. Первые три выстрела отдал из-за его помехи. С четвертого перестроился спускал на проходе, не дожидаясь паузы.
Никитин кивнул. Не похвалил и не показал, что отметил перестройку.
Только сделал в блокноте короткую пометку левой рукой, не доставая блокнота, прямо у бортика, пометка вышла кривой.
— По сумме после стрельбы. — Он достал листок с расчетами, начатыми накануне. Подсчитал в столбик. — Сорок шесть мне дают по ЕВСК. У Голубева сорок три, на три очка ниже. По таблице десять очков разницы между сорока шестью и сорока тремя. Плюс четыре до стрельбы. Сейчас плюс четырнадцать.
Я молча ждал пока он закончит расчеты.
— Минимум для уверенной победы пятнадцать очков. По бегу Голубев отыграет максимум двенадцать-четырнадцать, если возьмет десять секунд. То есть после бега запас по сумме у тебя будет плюс ноль-два или минус два-четыре. На грани.
— Понял.
— Бег завтра в семнадцать. Сегодня отдых. До пяти спать в комнате. После пяти выйти час прогуляться. Ужин в шесть. Спать в десять.
— Хорошо.
Стадион «Локомотив», семнадцать часов. На улице минус девять, ветер с северо-востока, не сильный, но достаточный, чтобы заходить под куртку.
Дорожка гаревая, под слоем накатанного снега, выровненного с утра. По периметру стадиона горящие прожекторы с угловых столбов, освещение жесткое и белое.
Восемнадцать участников. Общий забег, как и положено по программе.
На старте лидеры пятиборья после стрельбы: я, Голубев, кировский Ермолаев, саратовский Куликов. Голубев стоял справа от меня, по третьей дорожке. Я на второй.
Последние десять минут перед стартом. Я разогревался по периметру стадиона трусцой, разрабатывал плечи, разминал стопы. Никитин стоял у бровки, не подходил.
Подошел Голубев. На разминке.
— У тебя плюс четырнадцать, — сказал он мне ровно. — Ты считал?
— Считал.
— Если я отыграю в беге пятнадцать очков, мы будем вровень по сумме. Я их отыграю. Ты сам понимаешь.
— Может, и отыграешь.
— Не может, а отыграю. У меня дистанция в норму, на сборах в августе делал. У тебя в районе четыре пятьдесят. Двенадцать секунд разницы. По ЕВСК это четырнадцать-пятнадцать очков. Вровень.
— Возможно.
— Не возможно, а точно. — Голубев смотрел мне в лицо, говорил без агрессии, по-деловому. — Я тебе говорю не для того, чтобы испугать. Чтобы предупредить — на финише я тебя достану на рывке. У меня рывок поставленный, я в восемнадцать лет на области бегал восемьсот метров за минуту пятьдесят восемь. У тебя финишного нет, у тебя ровный накат. Это правда?
— Да так и есть.
— Ну вот. Я тебя достану в последних трехстах. Если ты сидишь у меня на хвосте, я подниму темп так, что ты развалишься на дыхалке. Если ты идешь своим темпом, отдельно от меня, я тебя обойду к финишу. Третьего варианта у тебя нет.
— Есть.
— Какой же?
— Я тебе скажу после финиша.
Голубев усмехнулся. Кивнул и отошел к своей дорожке.
Я остался у бровки.
Подошел Никитин.
— Что он сказал?
— Сказал, что на финише меня достанет на рывке.
— Возможно. У него рывок поставленный, у тебя ровный накат. Это правда.