— Письма? Вы пишете?
— Левой рукой. Медленно. Но пишу. — Никитин чуть качнул головой. — Лежать и не работать, этого я не умею. Если б умел, может, и не лежал бы тут. Доктор говорит, мне покой нужен. Покой мне будет на пенсии. А пока у нас первенство РСФСР через две недели, и мой ученик едет туда первый раз без меня. Какой уж тут покой.
Он перевел взгляд с окна на меня.
— По бегу как дела?
— Норма. Четыре сорок четыре на полтора, держу как положено.
— Стрельба?
— Винтовка сорок шесть-сорок восемь. Показатели по пистолету растут, но к Горькому на взрослый зачет еще рано, там юниорская винтовка.
— Фехтование? Шпагу начал?
— Начал. Со Львом Борисовичем. Шпага тяжелее рапиры, баланс другой, приоритета атаки нет. Перестраиваюсь.
— Давай адаптируйся быстрее. На РСФСР среди юниоров шпага уже может быть в программе, вовсе не рапира. Узнай у Льва Борисовича точно, какое оружие будет в Горьком.
— Хорошо.
Никитин кивнул.
Я открыл тетрадь на странице февраля. Развернул к Никитину.
Он взял карандаш с тумбочки, левой рукой, уже увереннее, чем две недели назад. Поставил «ВН» в правом нижнем углу страницы. Буквы вышли тверже, чем в прошлый раз, рука восстанавливалась.
Вернул тетрадь.
— Иди. Ты уже тут полчаса. Не волнуй нянечку.
Я встал и убрал тетрадь.
— Виктор Семенович.
— Что тебе?
— В среду приду снова.
— Приходи. К среде узнай про оружие в Горьком. И принеси цифры по пистолету за неделю, хочу посмотреть, как у тебя растут показатели.
Я вышел. В коридоре у окна постоял минуту, как стоял в прошлые разы когда был здесь.
За стеклом двор, деревья, скамейка. Нетронутый снег на скамейке сегодня лежал ровным слоем.
Пошел к выходу.
Письмо от Крюкова пришло в конце февраля, за несколько дней до выезда в Горький.
Кастелянша окликнула меня в коридоре общежития, протянула конверт. Обратный адрес Сердобск, ПТУ-3, спортзал, Крюкову.
Я раз в месяц переписывал Крюкову ключевые страницы тетради и отправлял почтой, это была давняя договоренность, с самого переезда в Пензу. Крюков читал, разбирал, отвечал. Связь со мной он держал, как и обещал в день моего отъезда.
Я вскрыл конверт в комнате. Внутри две страницы, исписанные карандашом, плотным крюковским почерком, без полей, строчка к строчке, как он привык экономить бумагу.
Разбор моих январских и февральских записей. По пунктам.
По бегу норма. Крюков отметил, что переменный темп держу, четыре сорок четыре на полтора для февраля хорошо, к Горькому даст Бог, вырасту к четырем сорока.
По стрельбе просадка. Крюков заметил по цифрам, что винтовочная серия в феврале села на три очка против декабрьской. Вместо сорока восьми-сорока девяти пошло сорок шесть.
Написал, чтобы я выяснил причину, скорее всего пистолетные тренировки сбивают винтовочный хват, мягкий пистолетный кистевой хват противоречит жесткому винтовочному с упора, порекомендовал делать их раздельно по дням, не мешать в одной тренировке.
По конкуру замечание про стремя. Крюков прочитал мою запись про субботу в манеже, про потерянное стремя на связке.
Написал, что потеря стремени это не случайность, а нарушение посадки, центр тяжести ушел назад при раннем толчке лошади. Посоветовал работать без стремян на корде, по двадцать минут в тренировку, восстанавливать глубокую посадку, тогда стремя не потеряешь ни на какой ноге.
Все по делу, все точно. Крюков разбирал мои записи так же, как разбирал бы их Никитин, сухо, по пунктам, без лишних слов.
Последний абзац был короткий. Отдельно от разбора, в конце второй страницы:
«Никитин позвонил мне на неделе, в спортзал, через директора ПТУ вызвали к телефону. Говорили недолго. Сказал, что ты держишься. Это от него большая похвала».
Я перечитал последнее предложение дважды.
Никитин почти никогда не хвалил меня. За два года я не слышал от него ни «молодец», ни «хорошо», ни «горжусь».
Только «понял», «не понял», «сделал», «не сделал», «норма». Слово «спасибо» он у меня отменил как лишнее между тренером и спортсменом. Похвалы от него не было никогда, ни после получения КМС, ни после Кузнецка, ни после зональных.
А тут он позвонил Крюкову из больницы, через директора ПТУ, левой рукой набирая номер или диктуя нянечке, и сказал только пару слово про меня.
Крюков, знавший Никитина и понимавший цену его слов, передал это для меня напрямую, это от него похвала.