— Третье место Громов Алексей, Пензенская область, ДЮСШ облспорткомитета.
Хлопки в мою честь раздались ровные, без накала.
Третье место. Бронза.
Лев Борисович рядом нисколько не изменился в лице. Голубев обошел меня в беге ровно настолько, чтобы перекрыть мой запас после стрельбы. Семнадцать секунд при критическом пороге, этого ему хватило, чтобы выйти на второе место, и не хватило мне, чтобы удержать завоеванный результат. Всего несколько очков по ЕВСК сыграли свою роль.
Меня вызвали на пьедестал. Третья ступень. Бронзовая медаль на ленте, с гравировкой первенства РСФСР и грамота за третье место.
Я поднялся на ступень, наклонил голову и медаль легла на грудь.
Терентьев стоял на верхней ступени, Голубев на второй
Голубев повернулся ко мне со своей ступени и подал руку.
— Чисто прошел, — ответил я. — Поздравляю.
— Ты меня по фехтованию пустил вперед на сто очков. Шпага не твое дело. — Голубев смотрел мне в глаза. — Был бы ты на шпаге как на рапире, мы бы тут с тобой за золото бились, а не за второе место. У тебя в остальных видах все сильнее. Фехтование тебя срубило.
— Знаю.
— Через год приезжай, подготовься на шпаге хорошенько. Тогда и поговорим.
Терентьев со своей ступени тоже подал мне руку, по-чемпионски, без лишних слов. Прошлогодний первый чемпион, в этом году он подтвердил свое звание. Фаворит, прошедший ровно, без провалов.
После награждения, фотографирования и прочих церемоний мы собрались уезжать вечерним поездом обратно в Пензу. Лев Борисович собрал команду.
В раздевалке, пока я переодевался, он сел рядом.
— Третье место на первенстве РСФСР. На шпаге, на которой ты почти не тренировался. — Он говорил с улыбкой. — Ты понимаешь, что это такое?
— Ну да, это третье место, не первое, к сожалению.
— Дурачина, это ведь бронза республики. Из сорока восьми лучших юниоров России ты третий. В первое свое республиканское первенство, без Никитина. — Лев Борисович с улыбкой смотрел на меня. — Любой тренер в стране подписался бы под таким результатом для ученика твоего возраста. Это не поражение. Это очень сильный результат с провальным фехтованием.
— Я привык выигрывать.
— Ну что же не всегда так получается. — кивнул Лев Борисович. — Ты проиграл первый раз. Это полезнее золота, Громов. Золото расслабляет. Ты теперь точно знаешь, где твои слабые места. Год работаешь над шпагой и эта бронза превратится в золото на следующем первенстве.
Он встал.
— Никитину расскажешь сам, когда вернемся. Я отправлю ему результат телеграммой сегодня, чтоб не ждал в неведении. Он тебе сделает разбор при встрече.
В поезде обратно я снова открыл тетрадь. Записал результаты и детали соревнований.
За окном поезда тянулась темные поля под снегом, кое-где плыли редкие огни. Дягилев спал на верхней полке. Лев Борисович напротив читал газету при свете ночника.
Бронзовая медаль лежала в коробочке в портфеле.
Глава 21
Шпага
В Пензу мы вернулись утренним поездом. На вокзале Пенза-I было сыро и серо, февраль сходил, под ногами на перроне таял ноздреватый снег, перемешанный с угольной крошкой.
Лев Борисович пересчитал команду в последний раз, раздал паспорта и отпустил нас. Дягилев с двумя другими пошли к трамваю, я к автобусу на Кирова. Бронзовая медаль в коробочке лежала в портфеле, между страницами тетради и всю дорогу от Горького я ее не доставал
Чемодан занес в общежитие, переоделся, умылся с дороги. Архипов был на тренировке, в комнате привычный порядок: заправленная койка, учебник по плаванию корешком вверх на столе, форма «Динамо» на спинке стула.
Я не стал ложиться, хоть и не спал толком в ночном поезде. До среды, до часов посещения в больнице, оставалось полдня.
Я съел в столовой ДЮСШ поздний обед по талону, вернулся в комнату, открыл тетрадь и до четырех часов переписывал начисто горьковские записи, по дисциплинам, очкам, местам, чтобы во время разговора с Никитиным держать все цифры под рукой.
В четыре пошел на улицу Лермонтова.
Областная клиническая встретила тем же запахом, что и в январе: карболка, хлорка, поверх них вареная капуста из кухни в конце коридора. Я сдал пальто в гардероб, надел казенный халат с завязками на спине, поднялся на третий этаж.
Нянечка в окошке записала меня в журнал, не спрашивая фамилию, за полтора месяца уже запомнила.
Никитин в этот раз сидел не в кресле у окна, а на стуле у стола в торце палаты, одетый в свой серый свитер, без больничного халата. Перед ним на столе лежала развернутая газета, рядом тонкая книжка Тютчева с золотым обрезом и телеграмма, бланк с наклеенными полосками текста. Телеграмма Льва Борисовича, отбитая из Горького в день финала.