Снег скрипел под валенками всю дорогу.
Вечером, в умывальной комнате на втором этаже общежития я успел поссориться с однокурсниками.
Умывальник представлял собой длинное помещение с цементным полом и рядом чугунных раковин вдоль стены, под жестяным желобом с кранами. Над раковинами мутное зеркало во всю стену, кое-где с облезшей амальгамой.
Лампочка под потолком забранная проволочной сеткой. Вечером тут толклись перед отбоем, чистили зубы, мылись до пояса холодной водой, полоскали портянки и носки.
Я зашел после тренировки, отмыть с рук металлическую пыль. Под ногтями стояла все та же серая кайма от напильника и стружки, въевшаяся за день в мастерской. Тер руки хозяйственным мылом с песком, под ледяной водой из крана.
В умывальник ввалились трое со старшего курса. Я их знал в лицо.
Заводилой шел Хорь, второкурсник, токарь, коренастый, с приблатненной походкой и наколкой-перстнем на пальце, синей, кустарной. За ним двое его подпевал, помельче ростом и авторитетом. От них несло табаком и машинным маслом, в зубах у Хоря потухшая папироса.
— О, деревня моется, — сказал Хорь, останавливаясь у соседней раковины. — Громов, говорят, ты у нас спортсмен. По заграницам собрался?
Двое за его спиной хохотнули. По училищу уже разошлось, что новенький бегает, плавает и ездит куда-то на автобусе по выходным. В рабочей среде ПТУ это смотрелось чудачеством, поводом для подначки.
Я не ответил. Домыл руки, потянулся к своему полотенцу, висевшему на крючке.
Хорь снял полотенце с крючка раньше меня. Не торопясь, двумя пальцами, как берут чужое те, кто привык, что им за это ничего не будет.
— Это чье? — Он покачал полотенцем. — Не подписано. Значит, общее.
Старая школьная механика, знакомая в любой эпохе. Сначала проверка на слабину по мелочи, потом, если стерпишь, отберут вещь покрупнее, а после будешь бегать за папиросами для всей комнаты.
Я это видел в прошлой жизни в интернате, насквозь, и знал, уступишь раз, пропал на все три года.
Драться с ним мне нельзя. Я тощий, легче на полтора пуда, а сломанная на ровном месте рука или выбитый зуб перечеркнут весь сезон.
Силой тут не возьмешь. Только спокойствием, какого они не ждут от пятнадцатилетнего деревенского пацана.
Я вытер мокрые руки о штаны. Повернулся к Хорю всем корпусом, не отступая, и посмотрел ему в глаза.
Ровно, без вызова и без испуга, как смотрит взрослый мужик, которому это все уже неинтересно.
— Полотенце отдай, — сказал я тихо. — И иди мойся.
Голос вышел спокойный, без дрожи. Не угроза и не просьба.
Тон человека, который не собирается уговаривать. Хорь такого от меня не ждал, на секунду он растерялся. Подначка строится на чужом страхе, а страха он не увидел.
— А то что? — Он шагнул ближе, полотенцем хлестнул меня по плечу, легонько, пробуя на прочность.
В умывальник в этот момент вошел еще Сенькин Валера, мой сосед по комнате, с зубной щеткой и кружкой. Остановился в дверях, оценил расклад.
Сенькин в училище тоже второй год, бегал за ПТУ на область, его тут знали и уважали.
— Хорь, — сказал Сенькин ровно, не повышая голоса. — Положь полотенце. Это наш, из четырнадцатой. Крюковский. Тронешь, Крюков тебя со стадиона погонит, и из «Резервов» вылетишь. Оно тебе надо за тряпку?
Расчет простой и понятный всем в комнате. Крюков в ПТУ величина, у него в руках освобождение от занятий, поездки, стипендия по линии ДСО и путевки на сборы. Связываться с его людьми из-за полотенца себе дороже. Хорь это быстро сообразил.
Он постоял секунду, для вида. Потом бросил полотенце на край раковины, не мне в руки, а так, чтобы я сам поднял.
— Да забери ты свою тряпку, — буркнул он. — Спортсмен. — Сплюнул в раковину, мотнул головой своим, и они вышли. В коридоре кто-то из них что-то сказал в насмешку, нарочито громко, и все трое заржали.
Я поднял полотенце с раковины. Отряхнул и повесил обратно на крючок.
— Спасибо, — сказал я Сенькину.
— Не за что. — Он открыл кран, набрал воды в кружку. — Только зря ты с ним в гляделки играл. Хорь злопамятный. Тронуть не тронет, Крюкова боится. А пакость мелкую сделает. Башмаки на тренировку спрячет или мазь лыжную перепутает. Имей в виду.
Он сунул щетку в кружку и отвернулся к зеркалу.
Я кивнул его отражению. С этого вечера лыжную мазь и стрелковые принадлежности я стал держать не в общей тумбочке, а уносил с собой и сдавал кладовщику на базе под запись. Береженого бог бережет.
Глава 3
Областной старт
Письмо я сел писать в воскресенье вечером, в комнате, когда соседи ушли в клуб на кино.