И главное появился финиш. На контрольном забеге в конце января Никитин поставил мне соревнование.
Пустил бежать полтора километра против Дягилева, того самого, что ездил с нами в Горький и бегал заметно сильнее меня. Год назад Дягилев обошел бы меня на финише без вопросов.
Теперь, на последних трехстах метрах, когда Дягилев пошел в свой финишный рывок, я ответил тем же. Не ровным накатом, как раньше, а взрывным выходом, тем самым, что наработал ударным методом и силовой. Догнал его и обошел на последних метрах.
Воеводин стоял на финише с секундомером. Когда я пересек линию первым, он опустил секундомер, посмотрел на цифры, потом на меня и снова на цифры.
— Четыре тридцать пять, — сказал он. — И Дягилева достал на финише. Дягилев у меня полтора километра за четыре тридцать бегает, призер области. А ты его на финише смог взять.
— Так уж получилось, Михаил Ефимович. — тяжело дыша, ответил я.
Воеводин помолчал и пожевал губами под седыми усами.
— Силовая, говоришь. Прыжки эти с тумбы… — Он покачал головой. — Тридцать лет бегунов гоняю по-старому. А тут пацан со штангой и с прыжками за три месяца финиш себе поставил, какого у него отродясь не было. — Он сунул секундомер в карман. — Ладно, признаю. Расскажешь мне потом про этот ударный метод толком. Может, и других так попробую учить.
— А что тут рассказывать? Это Верхошанского метод, Михаил Ефимович. В сборниках есть, в областной библиотеке.
— Верхошанского. — Воеводин кивнул, запоминая фамилию. — Надо же. А я и не слыхал.
К началу февраля, перед самым выездом в Горький, бег вышел у меня из положения слабейшего вида. Он еще не стал сильнейшим, стрельба, конкур и фехтование оставались впереди него, но перестал быть ямой, в которую соперники сливали меня на финише.
Четыре тридцать три на полтора километра, с финишным рывком, который теперь у меня появился. Голубев на прошлом первенстве обошел меня в беге на семнадцать секунд. С таким бегом, как сейчас, он бы у меня столько уже не взял.
Никитин во время последнего разбора перед Горьким свел цифры по всем пяти видам и посмотрел общую картину.
— Шпага твое сильное оружие. Бег вышел из слабых сторон, теперь ты вооружен финишем. Стрельба, конкур, плавание под контролем. — Он закрыл тетрадь. — Год назад ты ехал в Горький с плохим фехтованием шпагой и с провисающим бегом. Сейчас едешь без этих слабостей. Пять ровных дисциплин, две из них стрельба и конкур, на голову выше многих. Это другой Громов, уже не прошлогодний бронзовый. — Он посмотрел на меня поверх очков. — В Горьком мы будем охотиться за золотом и за мастером. Голубев и Терентьев тебя таким еще не видели.
За окном тренерской стоял конец зимы, рано темнело. Никитин неторопливо сматывал левой рукой провод секундомера. До Горького оставалось две недели.
Но у меня оставалось еще кое-что, надо добить.
Пистолет я вел у Харченко с осени, параллельно с винтовкой, и давалось это тяжело.
На юниорских стартах иы стреляли из винтовки, лежа, с упора, по неподвижной мишени. Тут я держал свои сорок семь-сорок восемь без труда, винтовка давно шла в руку.
Но взрослая программа, союзная и олимпийская, уже давно держалась на пистолете. малокалиберный Марголина, дистанция двадцать пять метров, стойка стоя на одной вытянутой руке.
Мишень поворачивается лицом на три секунды, уходит боком на семь, двадцать выстрелов в четырех сериях. На каждый выстрел дается те самые три секунды появления и ни мгновением больше.
Винтовочная неторопливая работа с упора, с долгой задержкой дыхания и поиском центра, тут не годилась совсем. Три секунды не ждут.
Первое время, еще осенью, я выбивал из пистолета двадцать-тридцать очков за серию из пятидесяти, позорный для меня уровень, на котором я не стрелял с прошлой жизни. Винтовочная школа мешала, я ловил центр и держал, как привык, а мишень уходила раньше, чем я успевал дожать спуск.
Харченко вбивал в меня другой принцип, пистолетный, скоростной. Не ловить центр и терять время, а проводить стволом через мишень и спускать крючок в момент прохождения.
В общежитии я работал с самодельным деревянным тренажером, черный квадрат на пружинной задвижке, который Харченко смастерил мне заранее. Каждый вечер по сотне подъемов руки к повороту квадрата, под щелчок задвижки, который мне отбивал Архипов, читая свой учебник по плаванию.
К зиме, через год работы, пистолет вышел с провального уровня на средний. Я уже делал пятьдесят-шестьдесят очков за серию вместо двадцати.