Это уже второй разряд по пистолету, не позорный уровень новичка, но все равно недостаточно. К взрослому зачету, тем более к союзному уровню, этого не хватало.
И вот зимой, готовясь к Горькому, я добавил в пистолет то же, что и в бег. Методы, опередившие свое время, поданные Харченко как где-то вычитанные и опробованные.
Я начал с холостого тренажа в объеме, какого в советской пистолетной школе тех лет еще не давали. Тренеры считали, что настрел решает. Мол чем больше боевых патронов, тем лучше стрелок.
Я оспорил эту аксиому, основной объем работы перенес на холостые без патронов, на подъем руки и обработку спуска, а боевой настрел оставил как проверку. На каждый боевой выстрел десять холостых подъемов, отработка движения и спуска без выстрела.
Это чтобы поставить движение чисто, не отвлекаясь на отдачу и на результат пробоины. Харченко поначалу хмыкнул, настрел-то где? но согласился попробовать, когда я объяснил.
Рука запоминает движение одинаково, что с выстрелом, что без. А так можно сделать в десять раз больше повторов за то же время, не дергая крючок на ожидании выстрела.
Во-вторых работа с дыханием и пульсом под скоростной выстрел. На винтовке я стрелял в паузе между ударами сердца, на долгой задержке, тут это не годилось.
Три секунды мало для долгой задержки. Я перестроил дыхание под скоростной режим.
Ствол поднимается на полувыдохе. Короткая задержка ровно на те три секунды поворота мишени.
Спуск на проходе через центр, до того как сердце ударит и качнет мушку. Не подгонять выстрел под удар сердца, а уложиться в межударный промежуток. В доли секунды.
Это требовало знать свой пульс на огневом рубеже. Поэтому я знал его. Мерил пальцами, как привык.
Затем постановка хвата и изготовка оружия под мою короткую руку. Казенный Марголина подогнан под чужую кисть.
Под более длинную и широкую ладонь, рукоять не совпадала с моими пальцами. Харченко по моей просьбе, тут он удивился, откуда я знаю про такое, нарастил рукоять самодельной деревянной накладкой.
Подогнал ортопедически под мою кисть, чтобы ствол сам ложился в линию руки, без доворота кистью. Подгонка рукояти под конкретную ладонь известна в стрелковом спорте.
Но тонкую ортопедическую подгонку с упором под основание большого пальца на районном уровне не делали. Харченко конструировал такое впервые по моим указаниям.
Ворчал, что я ему голову морочу. Но потом, увидев, как ровно встал ствол, замолчал.
Затем идеомоторная тренировка. Перед каждой серией я закрывал глаза и прокручивал в голове весь выстрел целиком.
Поворот мишени, подъем руки, проход ствола через центр, спуск и попадание в десятку. Мысленный прогон движения перед реальным.
В спортивной психологии это назовут идеомоторикой и поставят на поток много позже. Тогда о таком на районном стрельбище никто не слыхал.
Я подал это Харченко как психологический настрой. Он не возражал.
Стрелки народ суеверный, у каждого свой ритуал перед серией. Моя мысленная работа выглядела как ритуал.
К февралю пистолет пошел вверх заметно. Не до винтовочного уровня, пистолет вообще требует больше лет подготовки, чем винтовка.
Но с пятидесяти-шестидесяти очков за серию я поднялся к ста двадцати-ста сорока из двухсот за полную программу из двадцати выстрелов. Это уже уверенный первый разряд по пистолету, на подходе к мастерскому.
Харченко в последнюю пятницу перед Горьким посмотрел мою программу, записал результаты в журнал и сказал, протирая очки:
— На юниорском в Горьком у тебя еще будет винтовка, пистолет там пока не нужен. Но я тебе скажу так. — Он надел очки. — К взрослому зачету, к Союзу, к твоему Монреалю, который Никитин тебе напел, стрелять будешь из этого. — Он кивнул на Марголина. — Вот к тому времени у тебя пистолет должен стоять как влитой. Год назад ты из него двадцать очков щелкал. Сейчас сто сорок делаешь. Еще год в том же темпе, и будет двести. Откуда ты эти свои штуки берешь, я не спрашиваю. Никитин предупредил, что ты такой особенный. Но штуки эти рабочие. Я их себе записал, у других учеников попробую.
— Так и надо, Никита Сергеевич. Они хорошо работают.
— Посмотрим. — Он закрыл журнал. — Иди. В Горьком добивай винтовкой, пистолет к лету поставим окончательно.
В Горький мы выехали поездом, в ночь, как и год назад, тем же маршрутом, ночным плацкартом.
Только команда была уже не та и сам я другой.
Никитин в этот раз ехал сам, сердце у него позволяло, доктор разрешил.
Пропустить первенство, на которое он готовил ученика весь сезон, он не мог. Сидел в плацкарте на нижней полке у прохода, с папкой документов на коленях и термосом чая в клетчатом чехле.