Затем он все-таки взял первый укол. Я пошел в атаку с финтом, обозначил в плечо, чтобы вызвать его защиту и перевести вниз.
Соловьев не повелся на финт, не дернул защиту вверх. Вместо этого он на моем финте, пока моя рука была вытянута в обозначении, уколол меня в предплечье.
Точно и чисто, в момент, когда я раскрылся для перевода. Зажглась его лампочка.
— Туше Соловьеву. Ноль-один.
Лев Борисович у бровки не шевельнулся. Я вернулся на исходную.
Соловьев брал тем же, чем брал меня Кузьмин год назад, встречным уколом в руку на моей подготовке. Только год назад я не знал, что с этим делать и сыпался. Теперь знал.
Я перестроил рисунок. Перестал давать ему длинную подготовку, на которой он меня встречал.
Стал работать короче, без замаха, и главное, закрывал руку в каждом движении, не оставлять кисть открытой ни на мгновение. Второй обмен я построил так, пошел коротким батманом по его клинку, сбил его острие с моей кисти, на которую оно нацелено.
И в тот же темп, не давая ему вернуть линию, уколол в его открывшуюся при батмане руку. Мой батман выбил его защиту, укол прошел. Зажглась моя лампочка.
— Туше Громову. Один-один.
Зал чуть зашевелился, у соседних дорожек кто-то обернулся на наш бой.
Соловьев кивнул сам себе под маской, снова перестроился. Пошел в атаку первым, длинным выпадом в полную руку, в корпус, мощно, растягиваясь в стремительную тонкую дугу.
Я не стал принимать выпад защитой и не стал контратаковать, а поймал бы двойной укол. Я сделал то, что изучал в прошлом году: отступил на полтемпа, разорвал дистанцию ровно настолько, чтобы его острие не достало корпус.
Дал выпаду провалиться в пустоту, и на возврате его руки, когда он закрывался обратно в стойку и кисть его шла назад открытой, уколол его в предплечье с закрытием. Провал атаки и встреча, мой коронный прием на рапире, перенесенный на шпагу, с обязательным закрытием от двойного. Чистая атака.
— Туше Громову. Два-один.
Соловьев опустил клинок на секунду и поправил маску. Я видел через сетку, что он внимательно рассматривал меня.
Тот Громов, к которому он привык по прошлогоднему протоколу, был максимум бронзовым призером с неуверенной шпагой. Сейчас я вел бой на равных, снимал его коронные уколы и брал своими.
Четвертый укол вышел самым долгим. Мы кружили по дорожке, обмениваясь финтами и батманами, клинки звенели в коротких касаниях.
Оба мы не раскрывались, ждали чужой ошибки. Это была чистая дуэль на терпение, кто первый потеряет дистанцию или раскроет линию.
Зрители у соседних дорожек уже стояли с раскрытыми ртами, смотрели наш бой, забыв про свои. Соловьев рискнул первым, сделал резкий бросок вперед, атака стрелой, всем телом, на укол в корпус.
Я не успевал отступить на такой скорости, и даже не пытался. Я встретил его контратакой с оппозицией.
Вытянул руку ему навстречу, в его атаку, уколом в корпус и одновременно гардой и сильной частью клинка отвел его острие в сторону от себя. Его клинок ушел мимо моего плеча, острие шпаги вошло ему в нагрудник. Одна лампочка и моя.
— Туше Громову. Три-один.
Зал отозвался негромкими хлопками с соседних дорожек, где собрались смотреть нашу схватку.
На пятом уколе Соловьев, ведя три-один не в свою пользу, пошел ва-банк. Он понимал, что проигрывает по очкам и рискнул.
Длинная атака с двумя финтами, сложная, многоступенчатая, прямо по учебнику ленинградской школы, красивая, как фраза из фехтовального учебника. Финт в плечо, финт в руку, перевод в бок.
Сразу три обманных движения, чтобы запутать мою защиту. Год назад такая комбинация меня бы и впрямь запутала.
Но я не ловил его финты защитой, не реагировал на обманы, держал клинок и дистанцию, ждал реального удара. Когда после двух финтов он пошел в настоящий перевод в бок, его рука была уже вытянута до предела, кисть открыта на излете комбинации
Тогда я уколол его в эту открытую кисть, в самом конце его красивой фразы, оборвав ее на последнем слоге. Закрылся гардой.
Его перевод не дошел. Вспыхнула моя лампочка.
— Туше Громову. Четыре-один. — Пауза. — Бой за Громовым. Пять… — судья поправился, глянув на счет, — четыре-один, бой окончен по уколам.
Я снял маску. Лицо мокрое, дыхание частое.
Соловьев тоже сорвал маску, раскрасневшийся, тяжело дышащий. Подошел и протянул руку.
— Я тебя видел в прошлом году в протоколе, ты бронзу взял с фехтованием в нижней трети, — сказал он. — Откуда у тебя за год такая шпага? Это не как у пятиборцев. Ты как настоящий фехтовальщик.
— Много работал.