каждая последующая беда для него тяжелее предыдущей, ибо
как ни плохо ему было после смерти матери, но сейчас он
был обессилен вовсе. Что-то говорил ещё Александр, но до
него уже ничего не доходило, лишь когда тот умолк, отец
сказал, не открывая глаз:
— Езжай к матери, сын, я скоро приеду.
Тот тихо вышел, оставив отца одного, а через некоторое
время послышался топот поскакавшего коня. Марк же, упав
ничком, застонал от невыносимой муки, спазмой
перехватившей дыхание и наконец прорвавшейся болью
рыданий; но слёз не было, может, поэтому было так тяжело.
Он не помнил, сколько времени прошло с отъезда сына, в
64
комнату никто не входил. Приподнявшись, взял кувшин с
вином, надолго припал к нему, пока тот не опустел, а затем
громко позвал прислугу и попросил принести самого
крепкого вина из своих запасов — он должен был остаться
наедине со своим горем. Шло время, мысли постепенно
освобождались от судороги ошеломления, пробуждая
чувства, будоража воспоминания.
Отец Марка был дружен с Иудой Гавлонитом, с которым
они часто общались в детстве, поскольку после гибели Езе-
кии, отца Иуды, дед Марка Александр помогал его семье в
трудное для них время. Их война с Римом началась за
полтора десятка лет до смерти императора Августа
восстанием в Сепфорисе, когда после смерти Ирода
Старшего начался раздрай в стране, и без того не знавшей
покоя. Отряд, который возглавил тогда Иуда, нападал на всех,
кто притеснял и обирал народ. Через десять лет после этого,
когда в Иудею был назначен первый прокуратор и она
потеряла последнюю видимость независимости, когда
проведённая перепись чётко указала евреям на их униженное
положение, Гавлонит вместе с фарисеем Садцоком снова
возглавил освободительное движение и создал партию
зилотов, открыто выступивших против зависимости от Рима,
против уплаты налогов в пользу императора. Их принципы
гласили, что свобода выше жизни и что никто не может быть
господином для другого человека. Так свела судьба с
сыновьями Гавло- нита, с движением зилотов и самого
Марка, и его сыновей. И если после такой известности как
врага Рима, после двух подавленных восстаний судьба Иуды
была благополучна, то к его сыновьям фортуна повернулась
задом, ибо семнадцать лет назад погибли Яков и Симон,
распятые римлянами, и вот сейчас — Менахем. Марк горько
усмехнулся мысли, что и тогда, и сейчас должен был
разделить участь друзей, но судьба — в милость ли, в
наказание ли — сохраняет ему жизнь; очевидно, все же в
наказание, поскольку с гибелью Менахема надежды на
65
благополучный исход войны почти не остаётся. Его судьба
схожа с судьбой Менахема, с судьбой Авессалома, но если с
Менахемом они были знакомы с детства, то с Авессаломом
подружились позднее, при прокураторе Пилате. Марк
заплакал, вспоминая это время, заплакал навзрыд, как
ребёнок, чувствуя приходящее облегчение, а отяжелевший от
вина рассудок подсовывал сентиментальные впечатления
прошлого, когда он был молод и счастлив, любил и был
любим, был энергичен, напорист и удачлив, когда у него
были настоящие друзья и старые бывалые товарищи, была
идея, за которую стоило бороться и которая стоила борьбы.
Теперь всё это в прошлом, осталась только идея, а ей он не
хочет и не захочет изменить.
Рано утром, отправив посыльного к Александру в Пеллу с
наказом ждать от него вестей, сам Марк выехал в Иерусалим,
нещадно погоняя коня, чтобы, всё же сменив его в дороге, к
вечеру быть в доме Андрея; а повидав родных и узнав все
подробности происшедшей с сикариями трагедии, в мрачном
настроении, не покидавшем его с утра, он вернулся в свой
иерусалимский дом.
Они с Петром сидели, как обычно, в вечернем саду почти
молча, понимая друг друга с полуслова, с полувзгляда,
связанные долгими годами жизни бок о бок. Хотя Пётр не
входил в партию зилотов и вообще не занимался
политическими делами, то есть тем, чем занимался Марк, он
знал о них всё и при необходимости помогал другу, как мог, а
тот был уверен в его верности и беззаветной дружбе. Пётр
видел мрачное настроение Марка, но не пытался ни
расспрашивать, ни успокаивать его, а тот и не хотел ни
расспросов, ни проявления участия к себе, зная, что товарищ