было довольно прохладно, а в темноте трудно было найти
дрова для костра; но им даже удалось поспать немного,
потому что утром, уже при ярком солнце, пробираясь сквозь
высокую, мокрую от тяжёлой росы траву, они весело и
беззаботно смеялись, причем ему казалось, что она явно
подтрунивала над ним, несшим её на руках по густой,
мокрой траве.
Уезжая из города, они устроились на заднем сиденье
автобуса и без стеснения целовались на виду у всех, а когда
ей пришло время выходить на своей остановке, она с
цветами, провожаемая им, смущенно улыбалась
доброжелательным шуткам пассажиров; у него до сих пор
почему-то больно сжималось сердце при воспоминании об
этой ее улыбке. Позднее попутчики спросили его, была ли та
девушка, что ехала с ним, его невестой, а он ответил что-то
невнятное и лишь потом, спустя некоторое время, понял, что
уже тогда впервые предал её.
Он сдал тот последний экзамен и уехал в родную
деревню к матери, где на второй же день его приезда жена
брата, ушедшего в армию, сообщила ему, что приехала Вера
— с ней он встречался во время того самого отпуска по
служб е — и просила передать, что будет ждать его там же,
где и раньше. До самого вечера Виктор не был уверен, что
пойдет на встречу; они все же встретились, но он и сейчас не
мог понять того, что произошло потом. Да, было явное
чувство узнавания, да, была непринуждённость в общении,
но ведь он же чувствовал отчуждённость к ней в своей душе,
где было сумрачно и пусто. При расставании Вера сказала,
смеясь:
— Когда я собиралась на свидание с тобой и стояла перед
зеркалом, двоюродная сестра, заметив, что я поправляю
груди, пошутила: «Видимо, они соскучились по мужским
рукам».
Он проклял себя в ту ночь, идя в темноте по знакомой
дороге и повторяя одно и то же: «Все, Юлька, все!» — а
дойдя до родника, вода которого струилась из-под высокого
холма по деревянному желобу, падая с высоты полутора
метров, и даже в самую жаркую погоду была такой, что при
питье от нее сводило скулы, разделся и стоял под этой
струей, пока не начались судороги во всем теле.
На следующий день пришла телеграмма, что Юля
надеется встретиться с ним в областном городе — он не
ответил на нее; затем было письмо, полное сожаления о
несостоявшейся встрече, но и его он оставил без ответа.
Кто бы знал, как он себя чувствовал! Однаяеды, бродя с
ружьем, взятым им у брата, по заливным лугам на другом
берегу реки, он приставил ствол с взведённым курком себе
под подбородок, уверенно дотягиваясь рукой до спускового
крючка, отчетливо понимая, что может на него нажать; и не
было ни страха, ни сожаления, но было также понимание, что
этим он не отделит себя от своих мук. В конце концов он
написал ей обо всем, что произошло, просил забыть о нем,
просил прощения; однако уже тогда, когда он вернулся на
север, письма продолжали приходить день за днем; и только
тогда, когда в ее письме прозвучало явное отчаяние,
выразившееся в одной фразе: «Совесть-то у тебя есть?» —
Виктор отослал телеграмму: «Жди письмо». Он отправил
такое же письмо, как раньше, уже в Ленинград — с просьбой
забыть о нем, с просьбой прощения, а вскоре получил
драматический ответ, в котором не было ни слова упрека, ни
намека на него, но лишь слова утешения и сочувствия,
словно детям, с которыми она работала: «Уронили Мишку на
пол, оторвали Мишке лапу; всё равно его не брошу, потому
что он хороший». Оказалось, что первое его письмо получила
её сестра и не передала ей, сказав позднее, мол, он
обязательно напишет. В каяедой строчке полученного письма
чувствовалась её боль, её мука; она просила его приехать в
Москву, моля о встрече, но он, в свою очередь, просил
больше не писать ему, а на последний телефонный разговор,
самим же заказанный, не пришел, поскольку был до
беспамятства пьян. Потом во сне услышал, словно она
громко позвала его, и это случилось через неделю после их
последнего несостоявшегося разговора по телефону; но что
означал этот вскрик, этот вздох, этот возглас — для него не
было понятно ни тогда, сразу после этого сна, ни сейчас
спустя двадцать лет. Позднее он послал ей телеграмму на