— Вы вот что мне скажите: был ли у нас в роду кто-то из
французов?
Мать взглянула на него удивлённо, но, подумав немного,
отвечала неуверенно.
— Я, наверное, уже рассказывала об этом, раз ты
спрашиваешь. Да, говорили в семье, мол, кто-то из наших
прадедов ещё до войны с Наполеоном вернулся домой
калекой-солдатом и с женой то ли немкой, то ли
француженкой. Только я думаю, что это просто выдумки:
достоверно ведь ничего не известно, и давно это было.
— Тут действительно трудно сказать что-нибудь
наверняка, — подтвердила сестра. — Ни дедов, ни бабушек
своих мы не видели: померли они раньше, чем мы родились;
мама тоже, кроме родителей, никого не знала, а генеалогия в
крестьянских семьях не практиковалась.
— Ну ладно, — вздохнула мать. — Что-то я уж запьянела
совсем да и засиделась. Пора мне спать.
— Сейчас, мама, — ответила Лида, — сейчас постелю
тебе, а со стола потом уберу.
— Пойду и я, — встал Виктор. — Спасибо за ужин.
Пойду, посижу под окном, ночь, наверное, чудесная.
Спокойной ночи! Племянников всё ещё нет.
— Они поздно приходят. Сидят в переулке около сруба с
местными ребятами, болтают да музыку слушают.
Он вышел на улицу, устроился на скамье около дома.
Было сухо, тепло и тихо, а медленно сгущавшиеся сумерки
так и не превращались в глухую ночь; и он любил эти
июньские ночи, светлые и теплые, почти безросные. За
огородами, за спуском с пригорка, за рекой, протекавшей
сразу за ним, в заливных лугах перекликались коростель с
перепёлкой, ведя свой вечный ночной разговор под
сопровождение густого, не утихающего ни на минуту
стрёкота сверчков и цикад. Закатное небо на северо-западе
ещё заметно алело, а над головой уже нет-нет да
проносились летучие мыши, занятые своими ночными
192
делами. Окна иных домов ещё светились ярким ли светом
лампы, голубым ли светом работающего телевизора: деревня
уже засыпала, озабоченная постоянной необходимостью
просыпаться ни свет ни заря.
Чувствуя себя почти счастливым, гоня мысли о событиях
последних дней, стараясь не обращать внимания на
постоянно ноющую в душе язву, оставленную этими
событиями, он не сразу заметил, как из переулка не спеша
вышел человек, направляясь в его сторону без очевидного
замешательства в намерениях, и решил, что это кто-то из
знакомых или друзей; однако когда прохожий приблизился,
Виктор понял, что незнаком с ним.
Поздоровавшись, тот попросил разрешения присесть.
— Ты кто? — спросил Виктор гостя с интересом.
Гость был пожилым уже, явно не его возраста человеком,
в лице которого он пытался отыскать знакомые черты, но
тщетно; ничто не говорило ему, что они когда-то встречались.
— Я вот услышал, что ты приехал, и решил навестить
тебя. Мы ведь немного знакомы были когда-то, когда ты ещё
подростком был, а с твоим отцом, Иваном Ивановичем, тем
более. Я здесь жил раньше в том доме на переулке, с резными
наличниками. Сам их делал.
Виктор наконец понял, кто с ним говорит. Он хорошо
помнил прежнего хозяина того дома, самого нарядного в
деревне своими деревянными узорами, покрывавшими его с
конька крыши до самого фундамента.
— Тьфу ты! Конечно же, помню. Александр... Прости, не
знаю, как тебя по отчеству.
В деревне так уж велось, что по отчеству звали не всех, а
людей с одинаковыми именами различали, добавляя к их
именам имя того или другого родителя или деревенские
прозвища, и гостя звали Филимоновнин, по той причине, что
отца у него рано не стало.
193
— Павлович, — отвечал он просто. — Отец с войны не
вернулся, а мне было тогда пятнадцать лет. Так и стал
Филимоновнин.
— Выпить хочешь? — предложил Виктор.
— Не откажусь.
— Подожди тогда.
Виктор принес водку, кое-что закусить и налил гостю. Тот
выпил, не спеша закусил, помолчали.
— Что ж ты сам-то не пьёшь?
— Я уже выпил немного, а больше мне нельзя; да ты не
обращай внимания: мне собеседник дороже.
— Ну что ж, и то хорошо. Жалко, Иван Иванович рано
помер, царство ему небесное.
— А я вот до сих пор завидую, как ловко ты голавлей
ловил «на подкидку».
— Да, конечно... Рыбы тогда много было, не как сейчас,
но лучше меня так никто не рыбачил. Отец твой — другое
дело, но он удочкой не ловил. А помнишь, как на Троицу вся