и начал умело забивать сваи для мостика в дно речки. Работа
пошла споро, и, уже настилая доски пола мостика, он вдруг
сказал словно раздумывая:
— Да, плохо стало в деревне. Хотя в наше время с водой
было ещё хуже, — он отложил в сторону топор, присел на
траву, закурил.
— Наша улица ещё дальше от воды, чем ваша.
Виктор сел около него.
— Я помню, как возили воду в бочках лошадьми.
— Возили, но не всегда. Иногда лошадей просто не было
свободных, иногда запрягать было дольше. Ты, вон, взгляни:
в деревне сколько старух ходит, не разгибаясь. Туловище
параллельно земле. Они, бедные, надорвались тяжёлой
работой.
— Да, да. Я считал как-то, в деревне — человек пять.
— Мне тоже пришлось хлебнуть и пацаном во время
войны, и после, когда отец не вернулся с фронта. И всё-та- ки
иногда жалею, что не остался здесь, особенно последнее
время.
— Можно вернуться.
— Что делать-то? Колхоз умирает.
— Хотя бы фермерством заняться, — улыбнулся Виктор.
— Какое фермерство, — отмахнулся Александр. —
Работать на земле в одиночку нельзя, себя не прокормишь.
199
Это сейчас тракторы, комбайны, машины разные, а до войны
— это редкость была, а уж до революции — тем более.
Лошади, и только. Да руки крестьянские. В наших местах
только лет через пятнадцать после Великой Отечественной
серпами перестали жать. Представляешь, сколько народа
надо было для этих дел: косить руками, жать руками,
молотить... Вот, правда, молотилки уже были, сеялки поздно
появились.
— Я знаю. Помню, как руками сеяли.
— В нашей округе в радиусе трёх километров десять
деревень исчезли. И это только на этом берегу реки.
— И куда же народ-то делся? — Виктор, зная ответ,
нарочно спросил его.
— Куда? Многие в город уехали, как я.
—Переехали на центральные усадьбы.
— Может быть, но я не об этом, а о том, почему это
произошло.
— Потому что машины появились, трактора.
— Вот именно. Ручной труд на полевых работах стал не
нужен. Ты думаешь, почему до революции была высокая
рождаемость?
— И детская смертность...
— Потому что в крестьянском хозяйстве нужны были
рабочие руки. Чем больше — тем лучше. Если ты не имел
возможности нанять батраков, то должен был вкалывать всей
семьёй. Потому семьи и делились редко. Потому и
процветало снохачество. Ведь и сейчас ещё ходит кое-где
поговорка: «Так оно и ведётся: сначала свекор нае...тся, потом
старший в дому, а потом опять ему, а тебе — когда придётся».
— Ни хрена себе! — удивился Виктор. — Первый раз
слышу такое откровение.
— Да, вот такая жизнь! Вон в том селе, за рекой, где
школа, рассказывают, что когда церковь построили и на
колокольню поднимали колокол, он вдруг застрял. Ну не идет
никак! То ли верёвку заклинило, то ли специально сделано
200
было, но вышел поп и сказал, мол, мужики, грешен кто со
снохами, отойдите от верёвки.
— Ну и что?
— Отошли несколько человек. Только потом две молодые
женщины повесились. Это уже позднее, при колхозах, всё
изменилось. Отделялись без особых забот: все работали в
одном большом коллективе.
— Да, не думал я над этими делами, — признался
Виктор.
— Ты считаешь — я думал. Это только сейчас, когда у
меня такое несчастье; поэтому и кажется иногда, что зря я
уехал из деревни. Тебе, наверное, рассказывали почему? Да
только врут всё. Зашёл я как-то зимой, перед обедом, на
ферму, где жена работала. Прохожу в дежурку, открываю
дверь, смотрю — начальник отделения повалил мою жену на
топчан — там сторожа спят, — блузку ей уже порвал, сиськи
видно. Хорошо — я заметил, что она отбивается, убил бы
иначе, а так только его... чуть не убил. Вот и пришлось
уехать.
Он бросил сигарету, поднялся.
— Ну давай уже достроим твой мостик.
Завершив работу с мостиком, Виктор подсоединил насос,
включил его, а через полчаса прибежал племянник с
известием, что все ёмкости наполнены.
— Вот как хорошо! — удовлетворённо произнёс
Александр. — За полчаса только раз с вёдрами можно
сходить, а так — уже около куба.
Он оделся не спеша, причесал мокрые волосы, закурил.
— Мне надо в магазин сходить. Пойдешь? — пригласил
он Виктора.
— Нет, я не пойду. Да и тебе можно не ходить.