– Услышав правду, вы вряд ли успокоитесь! – ответил Лозински. – Я вас предупредил.
– Может быть, – согласился Кесслер. – Но незнание причиняет мне почти физическую боль! Прошу вас, продолжайте!
4
Оба иезуита поднялись. Казалось, Лозински было гораздо легче продолжать свое повествование на ходу. Возможно, потому, что так он мог не бояться быть подслушанным. По мощеной камнем Святой улице они направились в сторону курии, и Лозински начал издалека, для начала задав Кесслера вопрос:
– Брат, помните ли вы, что примерно два месяца назад газеты сообщили о странном случае: сумасшедший профессор в Лувре выплеснул кислоту на изображение Мадонны кисти Леонардо?
– Да, кое-что припоминаю, – ответил Кесслер. – Еще один ненормальный. Его поместили в психиатрическую лечебницу, где он и умер. Мне его даже жаль.
– Вы так думаете? – сказал Лозински вызывающе и остановился. Он внимательно смотрел на своего спутника.
Кесслер пренебрежительно улыбнулся и заметил:
– Вряд ли он сделал это из любви к искусству!
– Вы правы, – ответил Лозински и тут же добавил: – Но, возможно, из любви к истине. Вы должны хранить молчание! Не говорите никому ни слова из того, что сейчас услышите. Это в ваших же интересах.
– Я даю вам слово! Пусть Бог и все святые будут тому свидетелями!
Город, имевший такое огромное значение для истории, а также колонны и фигуры, которым более двух тысячелетий, казались Кесслеру подходящими декорациями, на фоне которых он должен узнать тайну.
Лозински ожидал подобной реакции, но слова молодого иезуита, похоже, не произвели на него никакого впечатления.
– Вот уже почти два тысячелетия существует тайна, – продолжил он, – в которую посвящены лишь немногие избранные Она передается из поколения в поколение с одним условием: она не должна храниться в письменном виде. Потому что первый ее хранитель сказал такие слова: «Все письмо от дьявола!» Однако, чтобы необъяснимое не оказалось утраченным, охраняющим тайну было разрешено зашифровать свое знание любым другим способом и передать его в таком виде потомкам.
– Теперь я кое-что начинаю понимать, – прервал Кесслер коадъютора, и в его голосе послышалось волнение. – Леонардо да Винчи был одним из хранителей тайны, и профессор обнаружил намек на то, что этот гений обладал тайным знанием.
– Думаю, именно так все и было, поскольку профессор вылил кислоту именно на ту часть картины, где в результате покушения обнаружили нечто, о чем никто даже не подозревал: у Мадонны Леонардо оказалось ожерелье из восьми драгоценных камней. Как только я об этом узнал, тут же понял, с чем мы имеем дело. Данное открытие было сродни тому, которое сделал кардинал, пришедший вместе с Пием VII к арке императора Тита.
Кесслер остановился, словно пораженный громом. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу.
– Если бы я не был уверен в том, что вы серьезный человек, брат Лозински, я бы решил, что вы меня разыгрываете.
Лозински серьезно посмотрел на Кесслера, кивнул и продолжил:
– Я понимаю ваши сомнения, брат. Все услышанное вами действительно кажется невообразимым. Особенно если услышать эту тайну, будучи неподготовленным, как это случилось вами. Я работал над этим в течение многих лет и узнавал истину по крупицам. Мне казалось, что я складываю мозаику из отдельных крохотных камешков. И в результате моей кропотливой работы начала вырисовываться общая картина. Именно с ней, Кесслер, вам и предстоит сейчас иметь дело.
– Прошу вас, вернитесь к рассказу о Леонардо! – взмолился молодой иезуит.
– Немецкий профессор, преподававший в Америке компаративистику, скорее всего, натолкнулся на какой-то намек во время исследования одного из литературных источников, который утвердил его в уверенности, что Леонардо да Винчи был посвящен в тайну и зашифровал ее в одном из своих произведений. В этом случае – при помощи ожерелья, каждый камень которого имеет значение, известное многим специалистам.
– А когда он завершил работу над ожерельем на своей картине, то нанес сверху следующий слой краски?
– Совершенно верно. Можно предположить, что он оставил какое-то указание относительно этой тайны. Указание, на которое профессор натолкнулся в результате своих исследований. При этом ни один искусствовед не воспринял его всерьез. Похоже, он не видел другого выхода и решил доказать свою правоту столь пугающим образом.
Несмотря на то что рассказ Лозински увлек его, Кесслер все еще относился к услышанному довольно скептически:
– Хорошо, предположим, что вы правы и Леонардо действительно был одним из хранителей великой тайны, способной изменить мир. В этом случае возникает вопрос: кто его посвятил в эту тайну и кому он передал ее?