– И правильно отчитал, неприятный тип это Мишель, – кивнул головой Василий, – я бы тоже запретил Фее, – граф улыбнулся, но мысли, бередившие его душу в ночи, снова всколыхнулись, вспомнилось, как Петруша всегда слишком рьяно отстаивал свое право на сестру, на общение с ней, прогулки и танцы. Случай, пришедший на память Аглае, еще раз убедил его в том, что отцу следует отписать все по правде, и даже, вероятно мысли озвучить, как это не неприятно.
Кормилицу маленькому Стефану Аглая нанимать категорически отказалась, потому конец 1903 года и начало следующего жили Чернышевы затворниками – никуда не ездили и почти никого не принимали. Вести из России до них доходили тоже не сразу, и о начале войны с Японией граф узнал только в середине февраля с письмом из дома. В нем же отец сообщал о кончине княгини Беклемишевой и о том, что на очередное прошение о возможности возвращения Василия с супругой в Россию отвечено отказом.
– Что, дорогой, снова отказали? – увидев мужа с письмом в одной руке и бокалом коньяка в другой, спросила графиня. – Может, стоит вам самому написать на Высочайшее имя? Или я братцу отпишу, что все деньги бабушкины ему отдам, лишь бы он на вас наговаривать перестал? Негоже это, не думала, что Николенька на такое способен, – Аглая Ильинична подошла к супругу и, отобрав у него бокал, поставила на стол, – и пить негоже Василий Сергеевич, право слово.
– Домой хочется, Аленька, Митя вон воюет, а я за границей отсиживаюсь, – тяжело вздохнул граф.
– Как воюет? – глаза Аглаи испуганно распахнулись.
– С японцем война. Они на нас неожиданно напали, а Митя в Тихоокеанской эскадре. А я – дома сижу, – Василий неожиданно резко поднялся и стукнул кулаком по столу, – дома, понимаешь? Потому что братец твой – лживый ублюдок! Николенька, – неожиданно передразнил он жену, – сволочь он, твой Николенька, – граф буквально выбежал из комнаты, резко хлопнув дверью, а Аглая опустилась в кресло и заплакала.
Тем же вечером граф просил у супруги прощения, умоляя извинить его вспыльчивость и обещая более не срываться и слов таких впредь не употреблять. Аглая его простила, но долго еще не могла забыть побелевшего лица и резкого голоса мужа – никогда доселе она его таким не видела, но прошел месяц – и все повторилось, когда совершенно неожиданно в дом Чернышевых приехали незваные гости…
***
Посмотрев в газете списки убитых и раненых, Лика обрадовалась, не найдя там имени мичмана Дмитрия Чернышева, но газеты приходили нерегулярно, и кто знает, что может случиться, ведь Митя каждый день рискует жизнью. Она гнала от себя эти мысли, постоянно подавала записки на Литургию и заказывала молебны о здравии воина Димитрия, но сидеть и ждать в бездействии не могла.
– Tante Pauline, – с недавних пор княжна звала Аполлинарию Павловну тетушкой – с момента переезда к Чернышевым девушка очень сблизилась с родителями Мити, их забота помогала ей пережить боль утраты, – я благословение взяла у отца Михаила поступить в Иверскую общину сестер милосердия, за ранеными ухаживать, их много прибывает, я там хоть как полезной буду, – сказала Лика как-то вечером, сидя рядом с графиней в гостиной за пяльцами.
– Ох, милая, не тяжело тебе будет? – покачала головой Чернышева. – Я с юности крови боюсь, не смогла бы.
– Я была сегодня в перевязочной, в обморок не упала, но и толку от меня пока мало, – вздохнула Лика. – Но доктора и сестры там хорошие. Не ругаются и обучают всему, чего не знаю. Мне так легче, tante Pauline, кажется, что если я тут кому помогу, в Порт-Артуре кто-нибудь Ми… Дмитрию Сергеевичу поможет, – девушка опустила голову к вышивке, чтобы не показать графине набежавших на глаза слез. – Писем которую неделю нет.
– Так война ж, детонька, – графиня ласково погладила Лику по плечам, – Сергей Романович вечор из собрания вернулся, свежие газеты из Артура принес, а они двухнедельной давности. Граф поинтересовался у сведущих людей, ему сказали, что всю корреспонденцию оттуда переправляют дипломатической почтой, а это очень долго и, как я поняла, недешево, может, оттого и писем нет.