Помимо Рожнова была в числе приглашенных молоденькая балерина, стажер известного театра Сашенька Караваева, семнадцати с половиной лет, два раза мелькнувшая в концертах, показанных по центральному телевидению: ее Неживлев позвал для бывшего в очередном разводе Краснова. Краснов как-то совсем недавно упомянул, что неплохо было бы полюбить юную танцовщицу, и если она окажется достойным экземпляром, то желательно сохранить ее потом для выхода на люди. Что под этим подразумевалось, сказать трудно, можно только допустить, что Краснов, с его любовью удивить присутствующих, непрочь был появиться с ней где-нибудь в обществе: смотрите, вот он я, Краснов, умеющий урвать от этой жизни самое красивое и дорогое, а рядом со мной эквивалент этой жизни в лице прекрасной девушки, какая вам недоступна. Неживлев учел пожелание Краснова, и через знакомого балетмейстера театра подобрал требуемый ему объект, не будучи уверен окончательно, что из этого что-нибудь получится, потому что Краснову хотелось заполучить девушку скромную, неиспорченную, а это трудно увязывалось с его претензиями.
На банкете должен был присутствовать и дядя Вася по кличке „Грум“, завсегдатай бегов на ипподроме, личность, на первый взгляд, совершенно неприметная. Но эта серая личность, по определению, бытовавшему в этом обществе, также стоила около полумиллиона в твердых советских рублях. А уж как нажил полуграмотный, нигде толком не учившийся дядя Вася такое огромное состояние, объяснению, казалось, не подлежит. Если же разобраться в этой кухне, то, оказывается, образование вовсе и не обязательно, и кто хоть раз бывал на бегах и делал ставки в заездах, тот сразу догадается (если ему, конечно, раскрыть глаза). Ведь заезд не начинается, пока не захлопнется окошечко в кассе, где приобретаются билеты. Таким образом кассиры знают на тот момент, какие суммы поставлены и на каких лошадей. Эти сведения немедленно получал дядя Вася „Грум“ и тут же передавал наездникам, лично устанавливая, кому и за кем прийти на финише. Далее — заинтересованным лицам, на кого ставить и сколько, получая от них потом половину выигранной суммы, вручая им билеты уже после закрытия кассы через посредников, обычных „жучков“, каких на ипподроме толчется видимо-невидимо, и счастливых тем, что сам „Грум“ обратил на них внимание, дав заработать четвертной билет.
Также был приглашен адвокат Вересов, пользующийся весом в судейских и адвокатских кругах, и заместитель заведующего аптекоуправлением Кольцов — люди не столько значительные, сколько нужные при всех жизненных обстоятельствах. Женщин описать трудно. Были они почти на одно лицо — красивы, как на миниатюрах Греза. Они вечно переживали, не поблекла ли их немыслимая красота и не бросят ли их мужья и партнеры. Некоторые, правда, из тех, что поумнее, подстраховали себя тем, что вызнали кое-что о своих деловых мужчинах и поставили их об этом в известность, чтоб те понимали, на всякий случай, что они в критических ситуациях молчать не будут.
Таким образом, к восьми часам вечера явились все. Приглушенно играл оркестр „Спейс“, усиленный колонками японского двухкассетника „Санио“, гости шумно поздравляли Семена Михайловича и его супругу, одевшую по этому случаю бриллиантов гораздо больше, чем можно показать в случайной компании, дарили подарки и требовали немедленно развернуть упаковку при всех, чтобы было видно, что не пустячок принесли, не безделушку, а вещицу ценой в триста — пятьсот рублей. Преподносили и серебро, и хрусталь, и авторучку „Паркер“ с золотым пером, и многое другое. Впрочем, не стоит перечислять, чтоб не уподобиться вдруг тем, кто приезжая из туристской поездки взахлеб рассказывает об ассортименте нижнего и верхнего белья в парижских магазинах. Словом, дарили по высшему светскому разряду. Только балерина Сашенька скромно вручила Неживлеву книжку со стихами поэта Тютчева, которая являлась для нее самым дорогим и бесценным сокровищем. Она и не заметила, что ее подарок вызвал легкую, почти неуловимую усмешку у большинства собравшихся. Игин с довольно постным выражением вручил Семену Михайловичу миниатюру Федотова (в самый последний момент он пожалел о подарке, да было поздно). Неживлев моментально оценил миниатюру и с чувством поцеловал Игина в губы, после чего оба незаметно сплюнули в батистовые платочки, имитируя необходимость утереть набежавшие слезы.