— Господа! — начал он дурашливо, — я подчеркиваю — господа, потому что здесь нет товарищей. Разве это не так? Товарищи это те, кто стоят рядом у станков, обсуждают производственные планы на пятилетку, едут в одном плацкартном вагоне на Север или целину, прокладывают рука об руку бетонные магистрали в труднопроходимых условиях. А здесь собрались господа, сильные мира сего, которым ехать никуда не нужно, разве что в Гагру в бархатный сезон, которым все привозят на дом, готовенькое, свеженькое и тепленькое. Проворные руки женщин с молочного завода, заступающих на смену в пять утра, заботливо изготовили для вас этот прекрасный сыр „Камамбер“, руки других рабочих собирали дубовые бочки, разливали в них коньяк и выдерживали его десять и более лет, чтобы он попал на стол к многоуважаемому Семену Михайловичу Неживлеву. И все что-то готовили, делали, производили, суетились, творили, чтобы вы, господа могли потребить это в спокойной ослепительной обстановке!
Видимо досада на самого себя не прошла, и Рожнов невольно вложил в дурашливый тон особый смысл. Первыми уловили этот смысл дядя Вася „Грум“ и Чуриков. Они переглянулись, и Чуриков громко, как это привык делать в блатном, послушном ему мире, сказал:
— Ты что поешь, парень? Перемени пластинку, тоже мне моралист сыскался. Господ в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году в Черном море перетопили, а мы — трудящийся класс. Прежде чем все пришло в этот дом, Семен Михайлович трудился так, как не трудился весь твой Союз писателей. Понял? Он и сейчас в иные дни работает по двенадцать часов в сутки на ниве своего хобби и прямых обязанностей в магазине. Валяй дальше, но с учетом того, что я сказал. Да ладно, не робей, а то глядишь — костюм испортишь, — добавил он, заметив, что испугавшийся Рожнов заметно побледнел. — Жалкая картина, — шепнул на ухо Наталье Карнаков, но так, чтобы это слышала и Вероника. Та побледнела и даже пыталась встать из-за стола, но передумала, и что любопытно злилась не на Олега Михайловича, сказавшего оскорбительную фразу в сторону ее мужа, а на Рожнова — личность, по ее теперешнему немедленному суждению, жалкую и ничтожную. И тут же решила, что если Карнаков повторит свое предложение, то она немедленно согласится, потому что момента терять нельзя. На этом примере легко увидеть, как легко поддаются обстановке иные натуры. Ведь сказано было Карнаковым ей ничтожно мало, так, вроде бы безотносительное предложение подарка, а она немедленно откликнулась, хотя до этого прожила с Рожновым год и никаких связей на стороне не заводила, решив покончить с прежней безалаберной жизнью и завести крепкую надежную семью. Атмосфера, в которой она очутилась, действовала безотказно и без промаха, сам воздух был отравлен ядовитыми парами соблазна, похоти, купли и продажи. Конечно, естественно заметить, что не готовь себя Вероника мысленно ни к чему подобному, то ничего у Карнакова бы и не вышло. Хоть и плохонькую школу жизни прошла она в провинции, а все же прошла, и никуда от этого не денешься, бесследно такие вещи не исчезают, они нет-нет, да и дадут о себе знать в самом отвратительном виде. А еще любопытно, что взревновал вдруг ее Рожнов до крайней степени, впервые взревновал со дня их совместной жизни. Казалось, чего ревновать — сам далеко не безгрешен, не раз на даче у Неживлева проводил ночи с различными девицами, а тут вдруг захотелось чистоты в семейной жизни.
Итак, поперхнулся Рожнов, но взял себя в руки и быстро нашелся — меня не так поняли, я хотел только подчеркнуть, что вы господа при распределении конечного продукта, но при этом и сами участвуете в создании прекрасного и доброго своими талантами и всем своим существованием. — Понесло нашего писателя, даже на политэкономию потянуло. Чего доброго, он еще теорию прибавочной стоимости вспомнит! — неожиданно рассмеялся дядя Вася „Грум“, поразив своим замечанием адвоката Вересова, до этого с интересом наблюдавшего за всеми, с математической точностью прикидывая, во сколько обойдутся его услуги кому-нибудь из присутствующих в случае необходимости. „Тут пахнет значительными суммами с четырьмя нулями, тремя не обойдутся, — думал он, полузакрыв при этом глаза под дымчатыми стеклами очков, — хорошо, если основной капитал держат на стороне, а то приедут внезапно… хотя, тут такие связи и прикрытие. Впрочем… — и вдруг опять переключился на собственное удивление по поводу реплики „Грума“, — и откуда только такой тип знает политэкономию и теорию прибавочной стоимости Маркса? Ну, хитер мужик, ох и хитер, специально прикидывается простаком. Да тут помимо дурака Рожнова, одни акулы собрались!“ Себя Вересов тоже причислял к акулам, потому что пользовался авторитетом как в мире адвокатов, так и в преступном мире, и многим из последних помог, вытаскивая их чуть не из-под расстрела. Брался он только за большие громкие дела, получая огромные взятки с соблюдением всех предосторожностей. Деньги ему давали в метро во время самых больших людских приливов и отливов в конце рабочего дня, и он тут же передавал их своему человеку. Так что, если бы кто и захотел сыграть с ним злую шутку и заявил на него, то установить факт дачи взятки было почти невозможно в таких продуманных сложных условиях, потому что в крайнем случае в толпе и „уронить“ сверток с деньгами было совсем не трудно. А уж в трактовке юридических законов он был большой специалист, недаром имел ученую степень.