А Рожнов, хоть и нашелся после зловещего замечания Чурикова, но все равно стушевался, поэтому решимость его задеть как-то присутствующих вовсе прошла и он закончил свой тост пожеланием многих лет жизни достойнейшему из достойнейших отроку Семену сыну Михайлову. Он даже подтянул тонким голосом, подражая дьячку в церкви: „Многие ле-е-та, многи-е-е ле-е-ета“, — но вышло у него все это не так, как прежде, без Вероники, и он отнес свой срыв и робкую попытку бунтарства тоже на ее счет. Обозлившись на жену, думал о ней откровенно нехорошо: „Подумаешь, — рассуждал он, подтягивая неверно ноту, а он умел делать два дела сразу, — появилась здесь в первый раз и — на тебе! — сам Олег Михайлович обратили на нее свое благосклонное внимание. А я тут, слава богу, без малого год, и кроме как на роль шута ни на что другое не сгодился. А что если подкатиться в отместку к его супруге?“— Рожнов даже вздрогнул от этой безумной мысли, так как был по натуре трусом, но мысль эта его неожиданно утешила и принесла облегчение, как будто все это уже произошло на самом деле и он торжествует победу. Он не знал даже, как осмелиться хотя бы намекнуть о чем-нибудь таком этой удивительно красивой, похожей чем-то на молодую богиню, женщине. Но все равно, это было для него волнующе и сильно.
Необходимо описать и личность Кольцова, сидевшего до этого тихо и неприметно со своей Людмилой Николаевной или Микой, как он ее называл по-домашнему. Кольцов являлся заместителем заведующего аптекоуправлением. Для непосвященного человека, а тем более порядочного, в такой должности ничего удивительного и фантастического нет, даже оклад более чем в двести пятьдесят рублей трудно предположить. Для справки: подобную сумму Борис Иванович Кольцов тратил только за один вечер в ресторане в отдельном кабинете с нужными людьми, да и то, порой, значительно большую, рублей в четыреста или пятьсот. С Микой его связывали давние отношения, устоявшиеся во всех аспектах жизни, в то же время они не были расписаны. Но главное — Мика, хотя и производила легкомысленное впечатление, была изумительной хозяйкой и что называется „домашней женщиной“, со своими взглядами на жизнь, которые в чем-то не укладывались в атмосферу и дух собравшегося общества. Чуть позднее описываемого момента она в одну секунду отвергла предложение Неживлева, похожее на предложение Карнакова Веронике, потому что считала не вправе изменять мужчине, с которым она ведет общее хозяйство и более того, которого любит, что соответствовало действительности. При отказе она не чувствовала никакой неловкости, просто сказала „нет“. Обычное казалось бы слово, а на мужчин действует магически в подобных ситуациях, и как бы некоторые женщины не объясняли свое падение разными непредвиденными ситуациями и чрезвычайными обстоятельствами, все эти объяснения оказываются несостоятельными при сопоставлении с вышеописанной Ситуацией. Произнесла Мика свое „нет“ негромко, чтобы не привлечь ничьего внимания. И хотя она танцевала с Неживлевым, известным бабником и интриганом по этой части, Кольцов тем временем с интересом рассматривал картину Нестерова, изображающую крестьянку возле плетня. Он полностью доверял своей Мике, а не женился на ней только потому, что хотел сохранить обстановку, картины и прочие ценности при возможных осложнениях с законом, ценности, не имеющие юридически никакого отношения к Борису Ивановичу. Кольцов своей Мике тоже не изменял, все свободные вечера проводил с ней, смотря телевизор и с удовольствием ожидая минуты, когда она в легкой ажурной сорочке погасит свет и кинется к нему в теплую нагретую постель. Вот какие странности может преподнести такая, объединенная одной идеей стяжательства и накопительства, компания. Во всем остальном порядочный семьянин Кольцов ни в чем не уступал присутствующим, исключая из этого числа беднягу Рожнова, окончательно запутавшегося в своих мыслях и на глазах теряющего собственную жену.