Таким образом, сделка произошла, и Вероника не испытала при этом никакого стыда, а одно лишь удовольствие и волнение. Еще она подумала, совсем уже неожиданно, но верно, что вот так в старое время разбогатевшие на приисках и торговле лесом купцы покупали первых красавиц Петербурга. Мысль эта ей понравилась, она даже представила на мгновение себя в прошлом веке и подумала, что с ее красотой не затерялась бы на балах в престижных дворянских домах, а то и на приеме у самого «всея Великия, Белыя и Малыя Руси». Тут же она испытала особое удовлетворение от того, что сумела отомстить Ирине Александровне и Наталье Викторовне, и в скором времени также сумеет небрежно и презрительно прищуривать глаза, держать невесомо и воздушно при ходьбе тело, и отработает лебединую походку. «Тогда-то я уж вас достану, — с наслаждением рассуждала Вероника, распаляя собственное воображение, — а может быть даже и кого-нибудь из них: Олега Михайловича или Неживлева. Один другому ни в чем не уступает».
Мечты ее были лишены всяческой реальности, потому как обе жены знали кое-что о собственных супругах такое, что никакая сила не могла расторгнуть подобные браки, да и нужды в этом ни для Карнакова, ни для Неживлева не было, потому что таких красивых дамочек как Вероника прошло сквозь их руки немало, не оставив сколько-нибудь заметного следа.
Что же касается Олега Михайловича, то он еще раз смог убедиться в неотразимой силе своего положения и обеспеченности, не забывая при том, что ко всему прочему, он и сам по себе неотразимый импозантный мужчина, наделенный изощренным умом и изворотливостью. Временами ему даже казалось, что всем, чего он добился в жизни, он обязан только себе самому, своему таланту руководителя, а отец лишь способствовал тому, чтоб процесс его продвижения ускорился без особых затрат серого вещества. «В наше время только дураки не пробираются наверх, — любил он говорить своим близким друзьям или единомышленникам, — вот, к примеру, окажись я сейчас волею судьбы на заводе простым инженером безо всякой поддержки и „мохнатой руки“… Так что же вы думаете, я так и засохну у чертежной доски или стану мотаться по цехам, выписывая на доску показатели выполнения плана? Я на первом же собрании выступил бы так, что меня сразу бы приметили и я немедленно попал бы в актив, потом включился бы в общественную работу, выступал, звал, призывал, критиковал, не забывая о самокритике и прочих непременных атрибутах. Через полгода я — уже освобожденный выдвиженец, а дальше — как по накатанной дороге, только гляди по сторонам, чтоб на большой скорости не свалиться на поворотах времени. Все просто, как в инструкции по употреблению зубной щетки».
Подобный откровенный цинизм коробил иногда даже близких ему людей, которые пришли на работу в учреждение, где он трудился, искренне веря, что призваны заниматься полезным и нужным делом, и быстро во всем разуверились, соприкоснувшись с Карнаковым, с его образом мыслей и делами, с его цинизмом к той морали, которую они еще хранили в себе как те отступники от веры, которые предали ее в силу обстоятельств, сохранив при этом в надежном месте образок в изображением Иисуса Христа.
Удовлетворение получил и Алексей Григорьевич Краснов: выйдя зачем-то в прихожую, он увидел на низенькой восточной оттоманке спящую Сашеньку Караваеву, которой так и не удалось уйти: коньяк и шампанское, подлитые тайком в ее фужер, сделали свое дело, и она некрасиво лежала на боку, обнажив худые ноги в прозрачных колготках. Краснов, оглянувшись, как профессиональные воры, взял ее, легкую, почти невесомую, на руки и отнес в самую дальнюю комнату, не ожидая конца торжества — уж больно сильно возбуждала его беззащитная, безответная фигурка девочки, и изнасиловал, прикрыв для верности лицо декоративной тяжелой подушкой, испытав при этом удовлетворение от мести за ее протест. «Бунт, видите ли устроила, да еще и при всех. И за кого вступилась, за сморчка, вонючего бухгалтера колхоза, который со всеми его потрохами не стоит больше моего дневного заработка!»