Неживлев этого, конечно же, никак знать не мог, и поэтому лихорадочно упаковывал в заранее приготовленные огромные ящики антикварные ценности. Он тщательно заворачивал в ткань хрупкий мейсенский фарфор из серии «Времена года», изготовленный по моделям знаменитого Кендлера. Картины малых и великих голландцев аккуратно вынимал из рам, снимал с подрамников, свертывал затем в трубочки, проклеив предварительно специальной бумагой, чтоб не осыпался красочный слой. Монеты и редчайшие золотые и серебряные медали он складывал в пластмассовые коробочки. Заносил все предметы в опись, потому что запомнить все было невозможно. К утру измученный Семен Михайлович упаковал лишь половину нажитого махинациями, спекуляцией и авантюрами добра, и остановился в списке на цифре 437! И если учесть, что в коллекции Семена Михайловича не было по самым скромным меркам ни одного предмета дешевле 1–2 тысяч рублей, а были также по двадцать тысяч и более, то можно только представить размах его «деятельности».
Не успел он прилечь, чтоб немного отдохнуть для последующих трудов, как раздался длинный пугающий звонок в дверь. Подскочил Семен Михайлович, как кукла в театре Образцова, и — быстрей к глазку. Глянул и обмер. Всего ожидал напряженный до крайней степени Неживлев: и милиционеров, и грабителей. Но перед дверью стояла собственной персоной его супруга Ирина Александровна, прилетевшая первым авиарейсом из курортного города Гагры. И ключи у нее в сумочке были, вот только от раздражения и нервозности, не покидавших ее всю дорогу, не могла она их найти и потому держала свой подрагивающий пальчик на кнопке звонка. Поначалу растерявшийся Семен Михайлович так испугался, что чуть цепочку не накинул на дверь, но вдруг Ирина Александровна неожиданно наткнулась на ключи и открыла дверь. Пронесшись в квартиру мимо застывшего Семена Михайловича, лихорадочно придумывавшего хоть какое-нибудь достойное объяснение всему, что происходило в доме, она застыла посреди хаоса. Хоть и была Ирина Александровна дура-дурой и при всех связях отца и матери не смогла окончить даже одного курса экономического института, зато по части житейской реакции могла дать фору любой электронно-вычислительной машине пятого поколения. Она догадалась о планах законного супруга в сотую долю секунды. Еще ее глаз не успел объять пустые картинные рамы и отсутствие фарфора в горках красного дерева, как голосовые связки выдали такую ноту, какую по тональности не удавалось в свое время взять ее родителю на гулком солдатском плаце.
— Мерзавец, паразит, подонок, какой же ты подонок! — вырвалось из ее накрашенного искривленного в ярости рта. — Драпать хочешь?! Да я тебя за все твои дела здесь сгною, немедленно вызову отца и ты посмотришь, где проснешься завтра! Дрянь, ах ты дрянь! Мразь! — и еще кое-что добавляла разъяренная Ирина Александровна, то, что можно скорее услышать в пивнушках третьего разряда, но никак не из уст такой шикарной на вид дамы. Более того! От слов она немедленно перешла к делу и треснула обмякшего Семена Михайловича импортной сумочкой из крокодиловой кожи. Да так удачно, что попала тяжелым серебряным замком прямо в висок, после чего Семен Михайлович с окровавленной головой упал на ковер и был очень похож на сына Иоанна Грозного с хрестоматийной картины Ильи Ефимовича Репина. Разница была в том, что Семен Михайлович применил «военную хитрость», он хотел отлежаться на ковре и выработать хоть какую-то линию дальнейшего поведения, потому что на этот момент рушились все планы, задуманные им совместно с Глайдом. Лежа в неудобной позе, он успел невнятно пробормотать, что убила его Иринка. Но Ирина Александровна не дослушала до конца и вставила свое резюме, смысл которого сводился к следующему: Семен Михайлович никак не может умереть сейчас от удара паршивой сумочкой, потому что его должны расстрелять официально за все его темные дела и махинации. Вот как ее сознание сразу перевернул один лишь поступок Семена Михайловича. Только слова ее шли не от патриотизма или чувства любви к Родине, а от страшной обиды, что решил он ее бросить, почувствовав, по всей вероятности, опасность. Вот отсюда и справедливые слова к Неживлеву и праведный гнев. После ее слов Семену Михайловичу ничего не оставалось сделать, как подняться и перейти в наступление. Он с неожиданным презрением выкрикнул: