— Я такая холодная и пустая… Заполни меня…
Кровать ритмично, будто качели, скрипела; изголовье стучало в стену. В какой-то момент женщина приподняла голову и крикнула над моим плечом:
— Да спите уже, мамаша!
И я помню, каким это было на вкус.
Словно пепел и пыль.
И еще я помню, что не смог ее разогреть.
Мамочка встала под утро. Как и каждый день. Ежедневные стоны, монотонные моления и вопли во все горло, какие-то псалмы попеременно с воем и оскорблениями, ежедневная замена обделанного белья.
Из зеркала на меня поглядела круглая, лысеющая рожа; какое-то время я бессмысленно пялился с бритвой в руке, в кухне Барбара гремела кастрюлями, полоскала сорочку мамочки в жестяной ванне, а я пялился в зеркало.
А потом приложил лезвие к горлу, глядя себе прямо в глаза.
Неожиданно я отвел бритву и полоснул ею по предплечью.
Боль была резкой, но недолгой и бледной, какой-то несущественной, как будто бы я весь онемел.
Кровь начала капать светящимися каплями в таз, она за другой, словно бусины с разорванного ожерелья.
И вот тут ко мне вернулось сознание. Резко, как будто бы я выплывал на поверхность. Захлебываясь и резко заглатывая воздух, я давился собственной индивидуальностью. Вернулась боль. Боль порезанной руки, боль, что была памятью после вчерашнего боя, отчаяние и огонь, которая травила меня изнутри.
Из зеркала до сих пор пялилась чужая, круглая рожа, но откуда-то снизу начали выплывать мои собственные черты.
Я вытер бороду от мыльной пены и выскочил из ванной.
На стуле висели великоватые коричневые брюки с подтяжками и полотняная белая рубашка.
— Где моя одежда?
— На стуле, — сказала Барбара, глядя на меня над корытом.
— Я спрашиваю, где моя одежда. Та самая, в которой я вчера пришел.
— Ой, отстань, — мотнула она головой. — Одежда постиранная. На стуле.
Я обыскал кухню, комнату, потом маленькую комнатку, в которой стояла коляска с сидящей мумией, заполненную душной вонью гниющих цветов и дохлой рыбы. В конце концов, я обнаружил свои вещи в прихожей, засунутые куда-то за шкаф, среди другого тряпья, и накрытые деревянным корытом.
Мои джинсы, моя рубашка, моя футболка.
Носки спаслись.
Обыск продолжался. Плащ очутился в топчане, а кобура с обрезом в зольнике холодной печи в гостиной.
Не хватало башмаков.
— Где мои башмаки?
— Зачем тебе башмаки, — с опасением в голосе спросила женщина. — Ты же никуда не пойдешь… Сейчас будет завтрак. Что у тебя с рукой?! На ней кровь!
— Где мои башмаки, женщина! — рявкнул я.
— Не гляди так на меня! Леон, я тебя не узнаю!
— Ничего, блядь, удивительного! Ты ведь меня не знаешь! И никогда перед тем не видела!
— Прошу, я тебя боюсь…
— Ботинки!
Она села за стол, оперла голову на сложенных руках и начала скулить. Я почувствовал себя паршиво. Вот только, черт подери, почему? Во что я позволил себе вляпаться?
Обувь обнаружилась перед домом, спрятанная под старым, разбитым цветочным горшком.
Я надевал башмаки дрожащими руками, сидя на кривой лавке, длинные шнурки путались в пальцах.
Из дома доносился отчаянный плач.
Ад находится в нас. В средине. Каждый носит его с собой, пока не преодолеет.
Я закутался в свой тяжелый плащ.
Так или иначе, я до сих пор жил. Я знал об этом, потому что у меня до сих пор все болело.
«Пепел и пыль, браток».
Я вернулся от калитки.
Хлопнул дверью, женщина подняла мокрое от слез лицо и с надеждой глянула на меня.
— Выезжай отсюда, — жестко заявил я.
— Уехать? А куда? Мамочка…
— Мамочка давно уже мертва. Она совершенно в тебе не нуждается. Ты тоже уже не живешь. Вспомни. Вспомни, женщина. Это город мертвых. Ты не обязана здесь сидеть. Только ты сам обо всем решаешь. Иди на вокзал, а когда приедет поезд, садись на него. Вот тебе билет. Слышишь меня? Садись на поезд!
Я положил перед ней картонный прямоугольник, который нашел в кармане.
Женщина глянула на билет, а потом на меня: серыми, водянистыми глазами, без искры понимания.
Я вышел и уже не возвратился.
День в мире Между. До сих пор я никогда его не видел, правда, не о чем было и жалеть. Выглядел он как очень туманное утро, а еще на мгновение перед грозой. Все было бурым, ни темно, ни светло, сквозь туман просвечивал грязный, желтый свет. Только лишь пепел и пыль были такими же.
Я шатался по переулкам среди домиков, вроде как и городских, вроде как и деревенских, пока не вышел на какую-то улицу. Было пусто и странно. Немного как после полного уничтожения, а немного как будто во время войны. Я брел по кривым проулкам, среди странных домишек, встречаемые люди иногда сновали безразлично, не обращая на меня внимания, иногда же они неподвижно стояли, повернувшись лицами к стенам, как те, которых я видел в поезде. Я понятия не имел, что делаит. Задержаться здесь? Выискивать автобус?