Только лишь Ка смешного и дешевого распылителя перечного газа, который я украл у несчастного ночного охранника в больнице. Маленькая жестяная баночка с находящимся под давлением, концентрированным соком перчика чили.
В умелых руках это смертельное оружие.
Они прыгнули на меня по двое, с обеих сторон одновременно. Первого я пнул в колено и сумел высвободить одну руку, зато второй рывком вытащил меня из глубокого прохода в землянку, будто котенка.
Я достал свой жалкий распылитель и нажал на головку. Язык гудящего огня длиной в пару метров выстрелил прямо в лицо Плакальщика, превратив внутреннюю часть капюшона в костер. Застыв в неподвижности, а я глядел на то, как, превратившись в человекообразный язык пламени, тот, визжа и пища, катается по земле.
И это уже не драка под дискотекой. А это не баллончик со слезоточивым газом — это Ка оружия. И выглядеть он может как нож, как ружье или покрытая знаками костомаха.
Или же как распылитель перечного газа.
Придурок!
Второй из нападавших получил свое в плечо и полу рясы. Я глядел, как он жит к деревьям и катается в панике, гудя огнем, и тут один из оставшихся собрался и, лопоча тканью словно жук, ловким ударом выбил баллончик у меня из руки. Тот полетел куда-то в заросли, я же остался, надеясь только на кулаки и ноги, на лоб и локти.
И вот, в конце концов, потащили меня, стучащего зубами и мечущего головой во все стороны, к лежащему на земле Терновому Кресту.
Шипы вошли в меня, как живые. Я запомнил только лишь взрыв багрянца и пурпура и собственный перепуганный вопль, похожий на вой волка и писк сокола.
А потом краткая вспышка. Словно удар молнии.
Отпустить! Свободен! Заряжаю! Четыре, три, два, контакт! Сердце не работает! Еще раз! Заряжаю! Адреналин! Быстрее! Где этот кислород? Четыре, три, два…
Один грех, один шип.
Но поставить меня не успели.
Вороны подорвались, когда я еще лежал на земле, а шипы не прошли мое тело навылет. Я почувствовал, что меня отпускают, прекращают нанизывать на шипы, а сами превращаются в визжащие, каркающие и мечущиеся птичьи кучи-малы.
Я скатился с креста и бессильно лежал, брызгая во все стороны светящейся кровью.
Плакальщики почти что исчезли под кружащимися торнадо перьев, клювов и когтей. Все превратилось в сплошное движение. Все тонуло в оглушительном карканье и воплях. Мечущийся по поляне клубок обезумевших птиц, которые вдруг сорвались с лопотанием черных крыльев и разлетелись во все стороны.
И ничего не осталось.
Ни клочка черных ряс, словно бы монахи сами превратились в воронов. Птицы вновь обсели все ветви. И воцарилась тишина.
Полнейшая тишина.
Я уселся и застонал от боли. Сидел так, пробуя опираться на менее всего исполосованные и раненные части тела.
А ведь мне говорили — осторожнее с шипами.
Потом я услышал стук двигателя. Знакомый стук BMW Sahara R-35. Марлена.
Моя Марлена.
Мотоцикл вкатился на поляну; на нем сидела голая, совершенно чужая девица. Сидела она абсурдно, боком, словно в женском седле, и не касалась педалей или упоров, даже руля держалась как-то беспечно, таким образом, каким мотоциклом совершенно невозможно было управлять.
— И долго ты будешь так валяться? — спросила она низким, чувственным, «в нос» голосом.
Девушка была нагой, но и как бы немного прозрачной. Я достаточно четко видел сквозь ее тело деревья, очертания мотоцикла и землянки позади. У нее было небольшое, треугольное, как у Патриции, лицо, еще более хищный, выдающийся нос и грива косм вокруг головы, которые не были смолисто черными, но похожие на раскаленную медную проволоку. Еще у нее имелись длинные, изящные ноги, большие груди и выстриженные в узкую, вертикальную полоску волосы на лоне.
— Ну что, садишься или так будешь пялиться? — спросила она. — Я — Мелания. Патриция не могла приехать.
Мне показалось, что горло покрывается ржавчиной.
— Я убил ее, — прохрипел я. — Выстрелил в нее. Она продала меня Плакальщикам. Была очень старой. И очень злой.
— Чушь, — сообщила на это Мелания. — Херня. Сонные кошмары. Это не она, дурачок. Ты же спас ей жизнь. А сюда не могла приехать, потому что еще не пришла в себя. А помимо того, она не умеет ездить на мотоцикле. Я, собственно говоря, тоже не умею. Никогда ничего подобного не умела. А она скакала у меня по голове, как дурра. Садись, психопомп.
Я делался знаменитым. Нехорошо. Я уселся, а точнее — ввалился, в коляску. Я едва жил, но должен был это знать.