Они вошли в нутро электрички и сели в середину салона. Стало душно, и Колян полез открывать окно. После нескольких попыток это ему удалось. Поехали.
Сразу распахнулась дверь. В вагон зашел мужик с баяном и девочка. Мужик растянул меха и заиграл, а девочка запела «Валенки». Они медленно двинулись по вагону. Клим заметил, что у мужика не хватало пальцев на руке, а девочка нарочито хромала. Клим взглянул на Коляна. Тот спал, пустив слюни. Когда парочка поравнялась с ними, Клим полез в карман. Они остановились в ожидании милостыни. Девочка, удивлённо глядя на просвечивающие через майку наколки Коляна, продолжала песню:
«Ой, ты, Коля, Коля, Николай,
Сиди дома, не гуляй.
Не ходи на тот конец.
Там тебе настанет крест.
Валенки да валенки.
Под крестом охранники...»
Клим отдал ей всю мелочь, которую удалось извлечь, и просящие двинулись дальше. Электричка ухала и дрожала, как раненая многоножка. Дикторша неестественно бодрым голосом взывала к пассажирам. Клима потянуло в сон. Он, как мог, крепился. Перед глазами обитое коричневым дерматином кресло напротив медленно превращалось в школьную доску. Он мелом пишет на ней то, что вещает дикторша по вагону, как учительница, поставленным правильным голосом. Он не успевает, волнуется, и вот ему прилетает подзатыльник… Это дёрнуло электричку.
«Станция Грибное. Осторожно, двери закрываются! Следующая станция Слизи».
Клим растолкал Коляна. Тот, неприветливо бурча, всё же проснулся:
- Есть выпить? - он еле шевелил губами.
- Сейчас на станции возьмём, - ответил Клим.
Дальше они ехали молча. Колян глядел в темноту окна, в котором отражался салон. Подпрыгивал жёлтый воздух, взбитый, словно масло, в такт электричке. Климу казалось, что он давится этим воздухом и его больно бьют по спине, чтобы выплюнул инородные сгустки этого горького масла, которое жирным слоем размажут по полу, чтобы всё скользило и падало. Далее под этими ударами грязь, как рвотные толчки, превращалась в паштет, а сверху будут люди, как шпроты... Наконец остановка. Они вышли. Электричка загремела дальше.
Платформа была пуста. Остывшее поднебесье приятно проникало внутрь, расходясь по телу. Прошли до ночного магазинчика, выглядывающего из-за станции. Взяли полный рюкзак пенного и двинулись дальше.
- Кажется, там, - указал Колян. - Тут по путям и вглубь.
Прошли вглубь, вышли в поле. Сверху распирало кусок опухшей огромной луны голубоватого оттенка со впалыми оспинами. Ни тропинки, ни дороги. Но Колян упрямо шёл напрямки, сверяясь со своими, только ему ведомыми ориентирами.
- Доставай пиво, - скомандовал он.
Клим достал. Стоя выпили.
- Давай ещё. Я тогда в слюни был.
- Да ты и так в слюни, - заметил Клим, но достал ещё. Следом ещё. Наконец, Колян, шатаясь и наступая себе на пятки, зашагал быстрее и увереннее.
- Там!
Он показал направление. До самого горизонта ничего не было видно.
- Холодно мне, - жаловался Колян. - Не замёрзнуть бы здесь.
- Какое холодно! Плюс двадцать, - Клима начало напрягать состояние друга. - По-моему, нет тут ничего. Пойдём обратно, пока не заблудились.
- Да мы и так заблудились, - вздохнул Колян. - Знаешь что, пойдём на холод?
- Как мы пойдём, если я его не чувствую?
- Я чувствую, - ответил тот. И двинулся, как шахматный конь, зигзагами, выманивая на себя придуманный холод.
Наконец впереди показался силуэт.
- Вот оно! - закричал Колян. - Клим увидел пугало.
Они подошли ближе, рассматривая странный прикид. Сверху торчала шапка-ушанка, плешивая, как псина. Ниже на тулово нацеплена застёгнутая на все пуговицы серая телогрейка с лохмотьями вылезшей ваты. На левой стороне был приколот октябрятский значок. На земле под телогрейкой лежали валенки, казалось, разного размера, с протёртыми пятками.