Клим отхлебнул. Как ни странно, пиво было не плохим, немного горьким и плотным. Он допил стакан. По пищеводу приятной прохладой, покалывая, прошёлся хмельной привкус. Иван допил у себя и разлил ещё.
- Рассказывай, - заговорил он. - Откуда будешь? чем живёшь?
- Местный я, - ответил Клим. - А живу как все, ничего интересного.
- Такая ж херня, - вздохнул Иван и после вздоха осушил стакан. - А Санька правда не знал или насвистел?
- Правда, случайно встретил.
- Ой, не говори! Нет ничего случайного. Коль встретил, значит, угодно кому-то, чтоб встретил. Ты пойми, я пару дней назад исповедаться решил. Много грехов на мне. Прихожу, значит, в храм, подхожу к батюшке, а он мне и говорит: «Вижу в душе твоей тьму, а на тебя гляжу в глаза, а там не глаза, а угли шевелятся, чёрные-чёрные, как ворон над покойником». Я ему крестик показываю, мол, верю я в бога нашего. А он мне: «Только зря ношу такую взял». Потом взялся за мой крест и на спину его развернул. «Пока говорит, так поноси, тяжело будет, терпи. А как совсем невмоготу, тогда и придёшь ко мне. Встретишь себе похожего – сторонись». И тут будто весь воздух из меня вышел. Ничего сказать не могу. А сегодня утром иду, значит, сюда, в гараж, а навстречу мужик. И несёт тот мужик на спине крест прямо с могилы, ещё земля не затвердела. Я ему и говорю: «Что же ты делаешь, упырь гнилозубый?». Гляжу, а у него взгляда нет, будто мимо мира глядит. Глаза чёрной пеленой заволокло, слюна прямо с языка свисает, розовая, как компот клубничный. Телогрейка вся в лохмотьях. Идёт, бормочет что-то своё и непонятное. Я уж подумал, кобели покусали бешеные, ан нет, пошёл за ним. И тут псы показались, на него рычат, да только как глянули, так и бросились в рассыпную, скуля и хвосты поджав. А он будто не видит никого, прёт себе дальше.
Он замолчал.
- И куда же его понесло? - спросил Клим просто, без интереса. Внутри он понимал, что Колян объявится сам, или, что более вероятно, удобрит ещё большей бессмысленностью климовы потуги к восприятию его манёвров.
- А кто его знает. Дальше пошёл: по крапиве, по ямам заболоченным, весь в порезах и репьях. Только вот что он говорил, из головы не выходит. Хотя я ни черта не понял что. Жутко сделалось. А ты говоришь случайно.
Клим вздохнул. Они помолчали ещё.
- А Александра за что вы? - Клим будто выпрашивал милостыню этим вопросом, всё было понятно и без него.
- Достал он уже всех своим нытьём. Что за человек? Ну, наломали мы с ним дров, так не хочешь, так никто больше не заставляет. А он каждому встречному, как на исповеди, всё выкладывает. Так ладно бы про себя, он про ребят треплется. Как баба плаксивая. Сколько ещё повторять, чтоб прибрал сопли и не отсвечивал. Нет, бесполезно. Недоволен, как здесь всё? Ну и кончай с собой. А он себя жалеет, а мы ему по боку. А у нас так нельзя. У нас в стране поодиночке нельзя. Поодиночке правды нет. Правда – она одна на всех. Правда слабых не любит. Смотри, например, тропа в лесу узкая, что двое не разойдутся. Для одного только. А если сойти, там обе стороны заболочены так, что промокнешь. И вот ты идёшь по тропе, и навстречу человек идёт. Что делать будешь?
- Ну, смотря кто идет? - ответил Клим.
- Да кто бы ни был.
- Ну, если старик или девушка, то уступлю.
- А я вот что тебе скажу, как бывает. Идут навстречу два человека, и оба уступают, и оба мокрые. А я никогда не уступлю. Если я сильнее, то я и должен идти. А если, как ты рассуждать, то ты мокрый всегда будешь. Ведь мы сильные мужики, не калеки, не старики, не бабы, а будто всем должны. Тут уступи, там уступи, здесь придержи, подожди. Вот и наплодили слабых. Раньше, как было: садятся все за стол и большая порция хозяину хаты. Так как ему работать и этих бездельников кормить. И если он голодный работать пойдёт, то всему дому хана будет. А сейчас как? Если ты сильный, то эту силу из тебя как жилы вытягивают эти иждивенцы. А потом удивляемся, сколько беспомощных в округе.
Он замолчал. Молчал и Клим.
- Пойдём сосиски пожарим. - вдруг оживился Иван.
- Пошли, - неохотно согласился Клим. Была уже густая ночь, и хотелось домой.
Иван встал, шатаясь, и пошёл разжигать мангал. Он полил угли какой-то смоляной смесью с керосином и поджёг. Угли весело захрустели и начали наливаться красными животами, как светляки. Запахло жженой резиной. Иван зашёл в гараж, долго искал что-то на столе, разгребая хлам. Так и не найдя нужного, он подошёл к стене, выдернул гвоздь, освобождая фанерный лист с выжженной на нём то ли галкой, то ли вороной.