Вспомнились строки:
«надписано по изгибам коромысл -
кому ползти, кому то прыгать вверх и вниз.
в моем колодце крутится ведро за волосы;
плетутся косы из улиц, и для колесниц.
и скользкий воздух, и в лёгких гололёд, и в горле кость,
или указка, иль лом за пазухой гнут скобой.
и мне пиздец, и уголь чёрный с хлебом проглочу;
моего сердца шашлычок на моём ребре попробуй.»
По пути из головы никак не уходил Колян. Что с ним? Куда он движется со своим крестом на спине? Где встанет новое пугало? Ответ не приходил в голову. Что с нами со всеми? Когда это началось? Мы же все были детьми, беззаботными, ищущими. А теперь что? Будто в паутине, в разных её углах трепыхаемся, барахтаемся, сходим с ума, бьём по её струнам, поём и воем под этот аккомпанемент в ожидании паука. Вот он скользит неслышно, а может, это и не он. А может, никакого паука и нет нигде, только свист ветра о сплетения тенёт. И эти сети морскими узлами переплетены между собой, как системы координат. И когда любая точка начинает свои спасительные колебания: трясёт все системы, которые в конце концов превратятся в плотный кокон клубка всеобщей гусеницы, которая никогда не выспится.
«все ископаемые из капкана до тюрьмы;
и куда нам? и не пасётся на тропинах,
и ударили эти выстрелы по спинам,
и проталины мои в портал и в другой мир.
а миры все поумерли, и мухи жрут их;
и на шухере с честными словами шлюхи;
чумными клювами цокают на солнце;
сломался секундомер высшей меры.».
Стало совсем тоскливо и безысходно. Клима холодило. Он потрогал лоб. Температура. «Вот этого мне сейчас и не хватало», расстроился он. «А что я хотел: мокнуть, спать на земле и в соломе.». Он увидел по пути ночной бар и зашёл. В помещении никого не было, если не считать хозяина, который в углу играл в нарды с барменом.
- Водки можно грамм триста? - спросил Клим.
Бармен нехотя встал и пошёл наливать.
- А перец есть у вас?
- На втором столике перец и соль, - нехотя ответил бармен.
Клим взял графин и стакан и сел за второй столик. Там он насыпал в стакан перец, налил водки, взболтал эту смесь и залпом выпил. Горло обожгло, будто его скоблили ёршиком для посуды. Клим сглотнул несколько раз. Когда всё улеглось, он долил водку в стакан, допил и пошёл прочь.
Когда он пришёл домой, уже расцвело. Он задёрнул шторы, разделся, лёг на кушетку, долго боролся с одеялом, наконец, укрылся потеплее. Потянуло в сон. Как назло, во дворе начались ремонтные работы. Всё гудело, грохотало, визжало, материлось. Клим сел, потом нашёл градусник, сунул подмышку. Через пять минут ртуть пробралась направо, аж до тридцати девяти градусов. Он вышел на кухню, и на него набросился бардак. Пустая грязная посуда в несколько ярусов, как годовые кольца дерева, указывала на то, что не мыли её уже вторую неделю. Как ветки, из этого ствола торчали вилки-ложки. Хлеб на столе зачерствел, обильно растрепавшийся и разбросавший крошки вокруг. Клим взял чайник, заглянул внутрь. Там было сухо, только соляная шуба накипи белела крупой на дне и по стенкам. Он вскипятил чайник, сделал чай, выпил, открыл шторы, посмотрел на ремонтные работы во дворе. Затем снова лёг, на сплошь укрывшись. Через минуту он уже проваливался в свой обычный сонный потрёпанный мешок.
Клим наблюдал, как по стене ползёт многоножка, словно в игре на старом телефоне. Её изгибает, разворачивает. Она постоянно удлиняется. Ей нельзя трогать своё тело, иначе фигура замкнётся. Клим проникся сознанием, и вот он уже управляет её движениями. Стену заволокло серым, мохнатым, копошащимся ковром с растрёпанными нитками-ножками. Касание... и она начинает пожирать саму себя. Клим просыпается.
Его опять бросает в этот морок. Он видит медленно идущего Коляна. Он одет в ту же телогрейку, на голове вместо шапки, свернувшись клубочком и прикусив себе хвост, спит серая собака из подворотни. На спине у него деревянная оконная рама с открытой форточкой, которая маятником раскачивается под частоту шагов.
- Колян, почему у тебя форточка открыта? «Тебе же холодно?» —спросил Клим.
- Мне душно, - ответил Колян. - Всё равно уже мухи налетели.