Штора колыхалась от уличного ветра: её то надувало, то расправляло обратно, то скручивало. Наконец её плотно, будто хлопок кнута, обернуло вокруг себя, и она равномерно начала изгибаться, окончательно превратившись в небольшого удава с грязными пятнами по всей длине.
«Ну и чем тебя кормить?» - подумал Клим.
Он выбрался из-под одеяла и подошёл к окну.
«Давай я тебя выпущу?» - спросил он у змеи. Но та продолжала извиваться, насаженная мордой на зацепы карниза. Клим приставил стремянку и аккуратно снял удава с крючков.
Вдруг распахнулась дверь, и в комнату зашёл их участковый. Он огляделся вокруг, помотал головой в недовольстве и направился к змию.
- А это откуда у тебя? - осведомился он.
- На карнизе висело. Нашёл, - ответил Клим. - Только не знаю, чем кормить.
- Как не знаешь? Глобус есть? А то неровно будет.
- Глобуса нет, есть атлас. - Клим поднялся и снят с полки дутую книгу - Только он годов семидесятых прошлого века.
- Пойдёт, - оживился участковый. - Наши границы скоро от нас обратно отползут, и будет как раньше. - Он схватил атлас и начал выдирать глянцевые страницы, методично и медленно. Потом так же медленно сминал их, поплёвывая на руки. Наконец, он погладил получившийся ком, как ручного зверька, подошёл к змее, одной рукой схватил её за морду, другой за хвост и притянул их друг к другу. Удав схватил хвост ртом и начал пожирать себя. Он глотал своё тело до тех пор, пока не превратился в геометрический тор. Участковый вставил бумажный утрамбованный ком в образовавшееся кольцо.
- Зачем он сожрал себя? - удивился Клим.
- Ты совсем дурачок? Лента Мидгарда – огромный змей, обвивший планету, который постоянно держит свой хвост во рту. Во время массовой битвы и гибели богов, которая называется Рагнарёк, он сразится с Тором, богом грома и молний. Тор убьёт его, но сам погибнет от яда змея. Но это там, - он показал на улицу, - а для тебя Рагнарёк уже начался. Не прозевай.
- Что-то далековато ему до того змея. Да и Тор – просто тор, фигура какая-то.
- Каков человек, такие ему и боги. Кто духом мелок, тому не боги, а куклы да игрушки. Да не парься, сейчас все измельчали. И Рагнарёк тебе индивидуальный будет, как битва пластиковых солдатиков в руках пятилетнего пацана.
На улице завыла собака.
- Фенрир, - заключил участковый и поднял вверх указательный палец. — Вот и конец твой Клим К., Фенрир должен убить Одина. Ты один?
- Да, один. А причём тут Один?
- Один – верховный бог. А с тебя хватит, что ты один.
Участковый развернулся и вышел. В окно с бешеной силой бил ветер. Дорожная пыль, песок и мухи полетели в комнату. Клим бросился к окну, чтобы закрыть, и увидел пса. Пёс внимательно посмотрел на него и зарычал.
Клим очнулся от судороги. Голова болела и, казалось, весила столько, сколько если бы была из камня. Во дворе рычала ремонтная машина, иногда скуля от напряжения на износ. На полу валялась скомканная штора и обрывки перекидного календаря за прошлый год. Он потрогал лицо — оно напомнило морду резиновой советской куклы. От пекла с него искажался кислородный раствор вокруг век. Он часто заморгал, чтобы спугнуть эту обстановку вокруг. Комната наливалась его жаром, сворачивалась в две плоскости, прижимая его к постели, как раздавленного клопа. Воздух в окно входил, как из лёгких курильщика, вращаясь, будто в циклоне, и оседая на грязный пол, а из его тела выдыхало к потолку, отравленным отработанным и болезненным ветром, горелым изнутри. Раньше Клим мог только чувствовать этот воздух, а теперь он видел его своими воспалёнными глазами, как течения в реке, как поломанные ручьи на пересечённой местности. Он запускал в ручьи выдуманные бумажные кораблики, а в этот мёртвый воздух — журавликов Садако. И были их армады и эскадрильи. Нельзя останавливаться, нельзя сдаваться никогда.
Поэтому он загружал на них то, что пока связывает его с этим миром: пуговицы на суровых нитках, таблетки от головной боли, бисер из аквариума для обмена с туземными племенами. Он бормотал во бреду разные нелепицы, которые именно сейчас начинали обретать смысл. Главное — не останавливаться, не одуматься, и если пустить их вхолостую, то комната вместе с ним свернётся газетой, которой только мух и бить.