Смотреть некуда. Кругом пассажиры, все с рыбьими утренними глазами, с куриными какими-то лицами. Кругом разговоры: про огороды, про грибы, полезный имбирь, про больного лишаем. Пена болтовни по телефонам: про то, кто что проезжает, когда будет, где встретится предстоит. Как будто улей всякого чумного гнилья в костёр несут, чтоб получить полезное тепло, а не это вот уродство.
И вся эта разноголосица вяжется в вполне с тем, что за окном: сначала панельные жилища, в стыках, будто наспех смазанные варёной сгущёнкой, замороженной и обозначающей геометрию территории уюта. Окна — как рты спящих или блаженных, с которых капает слюна кондиционера. Дальше, проехав: дома с клавишами кирпича, со своими диезами и полными нотами, с белыми подбородками карнизов. И тут и там на балконах отсыревшая утварь: её выставили за ненадобностью, надеясь на то, что эти вещи исправятся и будут пущены обратно, целиком или расчленено. Потом поехали деревья, домики из этих деревьев, сложенные кое-как. Солнце бешено выскакивало и пряталось, билось об стекло маршрутки, как сердце после недельной пьянки.
Засверкали помятые отбойники, словно змеи на солнце, с красными катафотами глаз. Светофоры красным, будто вспученным знаменем качали его в потоках горячего смога, смешанного с вонючими бензиновыми выхлопами. Дорога ушла в лес, как пластырь наматывалась на брюхо больной людьми маршрутки.
Вдали показался завод: профлист, окрашенный серым с красными пятнами, будто давили клопов на простыни. Один среди пустыря, выброшенный из города, дабы не распространять заразу, вонь, пожары, выбросы — в общем, то, что ему предстоит в конце концов. Клим пришёл сюда больше года назад, был принят в «команду профессионалов», которая только и делала, что стучала на того, до кого дотянется, сплетничала, затевала всякого веса интриги. Пафосно справляла корпоративы, лизала потные жопы неумелым руководителям. Клим в принципе ничего там не делал. Врят-ли кто-либо даже заметил его отсутствие. Он сидел в кабинете пропахшим ядовитым бабским парфюмом, рвотными аромамаслами, которые пропитали шкуры стульев и всю хранящуюся документацию чернилами принтера, греющегося при работе, как утюг. Свои дела он делегировал подчинённым и сам «работал» от силы час. И то это время тратилось на убогую переписку и немного на его входящие звонки. Здесь уважали электронную почту. За день можно было получить полста писем, хотя писем Климу было одно – два, но зато копии рассылались от получателя до генерального по всем должностным ступеням. А далее начинался срач между отделами, не усматривающими в своих должностных обязанностях даже намека на выполнение сути письма. В конце концов, цепочка замыкалась на генеральном, и он иногда, угрожая и матерясь, умело находил несчастного исполнителя.
В остальное время Клим слушал треп близ сидящих баб: о делах огородных, диетах, давлении, погоде, ценах на картошку. Фоном этому курятнику звучала дикая попсятина какой-то радиостанции. «Какой дегенерат в наше время слушает радио?» - спрашивал он себя. Ответ растворялся в окружении.
Но самое отвратительное начиналось каждое утро – блядская планёрка. Толпа со всех подразделений, человек тридцать, набивалась в маленькую комнату, дыша жвачкой, перегаром и чесноком. Кто сидел, кто стоял, нависнув над столом, кто подпирал косяки в коридоре в надежде что-то услышать. Сначала каждый говорил о выполненных задачах, в основном незначительных и бесполезных. Потом начинался опрос, и Клим слушал пустотелую инфу о сроках поставки металла, о покупке краски для замазывания грязи на оборудовании, о количестве и качестве обнаруженных дефектов продукции, которую кто-то тупо уронил. Потом всю биографию уронившего, потом шутки про его ориентацию и прочее… Кончалось всё тем, что каждый ставил себе задачу на текущий, наполовину оконченный рабочий день. И эта половина разбегалась в этот недодень, по пути объединяясь по интересам и просто покурить. Оставшиеся здесь, в комнате, высосанной до вакуума, пытались подсунуть ценную отбеленную макулатуру руководству для оставления закорючки в нужном месте. Каракули ответственно извивались, как спирали Бруно, карябая бумагу, присаживаясь важными гусеницами. Самые тупые уточняли что-то и записывали в распухшие от склероза ежедневники.