- Меняю, - выпалил Клим.
- Согласен, - протянул руку старик.
Он осмотрел свою добычу, развернулся и пошёл. Клим последовал за ним.
После мрачного нутра города выползло утро. Солнце, огромное, как кочан, болтало красными листьями. Климу казалось, что давление сейчас собьёт его с ног, раздавит, и потом его останется только завернуть в эти листья и жарить на асфальте в луже, раздавленного, как голубец.
Душно очень. Воздух желтеет и становиться гуще. «Интересно, куда он сливается потом, выдохнутый, ненужный таким никому, думал Клим, скорее всего, в канализацию, где его дожуют крысы и кроты». А сейчас ему приходиться его жевать, давиться. Он становится сыром: дырявым, норчатым. По нему снуют эти крысы, ходят в голове, как в канализации, стучат когтями по узким, наполовину забитым шлаком сосудам. Заблудились, пищат, и писк этот слышен, и хочется их задавить.
Да и всё понятно. И не страшно это, пока не страшно… Накатит ещё… И оно накатывает снизу. Клим понимает, что рухнет сейчас. Нет, не упадёт, не присядет, а именно рухнет в ебеня, молча, и обыденно. И эта обыденность противна до тошноты. И надо что-нибудь схватить, то, что вернёт его обратно. Надо опять в угол, как крысам его сытым. Да и в углу ждёт его то, что раздавит, да не убьёт.
Накатывал приступ. Клим знал, что после этого становится кошмарно хорошо. Спокойно, мирно за пазухой и ясно кругом. И его вряд ли свалит с ног что-то. И сдаться, то же некому...
Приступ. Немеют руки и голова. Мучительно кажется, что давно знакомый двор, поплывший сверхяркими красками прямо туда, за глаза, минуя их, и не был никогда знакомым, только чуждым и ядовитым. Клим присел на скамейку, судорожно достал бутылку Василия, открыл, выпил чуть-ли не половину и стал ждать отходняков, наблюдая за происходящим. Люди, которых он знал ещё с детства, неузнаваемо изменились, совершали нелепые действия, как-то: прохаживались, излишне распрямившись, будто петухи, седлали велосипеды и мельтешили ногами, изгибались под ношей содержимого пакетов с огромными эмблемами магазинов на видном месте. Дом выделял и поглощал людей, собак, котов, пакеты самого необходимого барахла и мусора, масляные запахи с кухонь, земляную вонь из-под лестниц, уютные и ледяные огни спален и гостиных. Пробил пот. Клим вытер его онемелой ладонью, а когда снова взглянул на дом, тот уже не было прежним: его будто разрезали, разрубили рёбра и заглянули в пульсирующую грудь. Там: двигали мебель, протирали пыль, мешали супы, сидели на унитазах, тыкали телефоны, спали, сношались, обувались, молились. Клим тупо смотрел сквозь, и от взгляда это всё начало зарастать стеной, пока не стало прежним и привычным. Отпустило.
Он поднялся с лавки, и тут его окликнули. Он обернулся и увидел своего знакомого еще по молодости. Клим не знал его имени. Совсем давно, когда они случайно пересеклись на чьей-то квартире, тот представился как Мрак. В их среде, где они обитали в то время, имена мало кого интересовали. Имена-фамилии все имели на другой стороне, которую между собой старались не упоминать. Что собрало их всех вместе, никто не понимал. Читали разное, слушали разное, думали каждый по-своему. Хотя как по-своему: принимали, что есть, кто политически радикальные течения, кто учения с уклоном в метафизику, кто был просто ярым фанатом маргинальной музыкальной группы. Короче, в этих нарративах, эклектичных обрывках, из которых собирались кривые, прокажённые миры восприятия, они сблизились и далее питали друг друга воспалёнными идеями.
Разные по внешности: Мрак был небольшой, с впавшими внутрь глазами, худобой по всему телу, кроме лица, с одутловатой линией подбородка. Разные в плане эмоций: тот мог заболтать любого быковавшего гопника, сковывая своим дружелюбным настроем и логикой, приводящей того в ступор, что какой-то неформал оказывается правым даже по его понятиям. Клим никогда не видел его в драке, в истерике, в гневе. Он завидовал и восхищался этими манерами, не свойственными ему, замкнутому, неразговорчивому, отчасти хмурому. Тот мог так ни с того ни с сего вдруг заговорить с любым: с ребёнком, со стариком, с пьяным, располагая к себе. Вокруг него всегда были неплохие девушки, несмотря на его репутацию наркомана и алкаша. Да, было и то, и другое. И не могло не быть, когда в ты контрах с окружающими, в обороне своей крепости, где приходится сыпать валы, копать рвы, лить кипящую идеями смолу сверху им на головы, и когда не уже можешь взять себя в руки, остановиться, доводя до беспредела всё, к чему прикасаешься. От него исходило что-то настоящее из всего бытия: оголенный шампур, поросший жёстким мясом, нашпигованным специями белого порошка в спиртовом маринаде.