Однако выбить их с холмов, особенно укрепленных фортами, будет сложновато. Что еще хуже, их по меньшей мере вдвое больше числом.
Шельмеза начала замедлять бег коня, натянув поводья на краю одной из бамбуковых рощиц. Подождала, когда прибудут офицеры.
Джарабб, которого высекли словами не хуже Шельмезы, подскакал первым. — Командир, мы же не будем выбивать их оттуда?
«Черти чтоб побрали надутого мальчишку — вестового». — Когда ты в последний раз мчался в битву?
Он явственно вздрогнул.
— Будь ты моим сыном, — сказала она, — я тебя давным-давно бы вытащила из женских хижин. Мне не интересно, что ты носишь, пока ты одеваешь сверху доспехи. Если Желч положил на тебя глаз, сладкий мой, это не повод гордиться. Мы на войне, визгливый щенок. — Она отвернулась. Шестеро капитанов подъехали ближе. — Ханеб, — позвала она одного, опытного воина в шлеме, стилизованном под воронью голову, — скажи, что ты видишь.
— Я вижу старую границу, — сказал мужчина. — Но форты разобраны повсюду, кроме этих телей. Пока армия наверху, она связана, словно ковром накрыта. Все, что нам нужно — держать их тут подольше.
Шельмеза посмотрела на другого капитана — высокого сутулого мужчину с лисьим лицом. — И как это сделать, Кестра?
Воин неспешно поморгал. — Мы напугаем их так сильно, что по холму потечет кое-что бурое.
— Выводите стрелков, — приказала Шельмеза. — На склоны. Начинайте осыпать дураков стрелами. Весь день потратим, чтобы ранить всех. К вечеру форты станут госпиталями. Ночью пошлем рейдеров на их обозные лагеря, а может быть, и поближе к фортам. Кажется, я вижу соломенные крыши — пусть запылают. — Она оглядела офицеров. — Кто из вас доволен планом, позволяющим всего лишь пришпилить дураков к месту?
Джарабб откашлялся. — Вождь Войны желает, чтобы они примерзли к этому месту так надолго, что перестали быть угрозой.
— Половина армии наверху — застрельщики, — сказал Ханеб. — Выставлять их против легкой кавалерии — самоубийство. Однако смотрите, как они строятся. В пять рядов перед отличной тяжелой пехотой.
— Чтобы впитать наши стрелы, да.
Кестра фыркнул: — Панцирники не желают пачкать красивые доспехи.
— Пустите застрельщикам кровь и они разбегутся, — предсказал Ханеб. — Тогда мы сможем щипать и тормошить тяжелую пехоту сколько захотим.
Шельмеза поглядела на Джарабба: — Ты остаешься рядом со мной. Когда вернемся к Вождю, повезешь на пике голову болкандийского командира.
Джарабб кисло улыбнулся.
— Смотрите туда, — ткнул пальцем Ханеб.
Из канавы выбиралась на дорожную насыпь черная мохнатая сороконожка шириной в ладонь и длиной в двуручный меч. Они проследили, как она переходит дорогу и скрывается в роще.
Шельмеза плюнула. — Худ забери эту дыру и все дерьмо в ней. — Чуть подумала, добавив: — Но только после того как мы уйдем.
С Ведитом была тысяча воинов, и он не хотел потерять даже одного. Его все еще преследовали воспоминания о штурме крепости. Победный триумф, да, но с ним осталась лишь пригоршня людей, разделяющих память об ослепительных мгновениях — и, даже смотря им в глаза, он видит свое же неверие, свое же чувство вины.
Лишь вороны выбирают, кому жить, а кому умирать. Ничего не значат молитвы, подвиги и клятвы, честь и отвага; никто не окажется тяжелее пылинки на весах судьбы. Он начал сомневаться даже в мужестве. Друзья пали — один миг жизни, другой миг — всё стало мельтешащими воспоминаниями, случайными, потерявшими всякий смысл вспышками.
Ведит не знал, что делать. Он знал лишь одно: жизнь воина — одинокая жизнь, и одиночество тем горше, чем яснее они понимает необходимость не сближаться ни с кем, держаться в стороне от тесных компаний. Да, он все еще готов отдать жизнь за любого знакомого воина — но он готов и спокойно уйди от тела павшего друга. Он пойдет дальше, и отблески погибшего мира погаснут в глазах.
Тысяча воинов позади. Он пошлет их в битву и некоторые умрут. Он сражается с этим знанием, ненавидит его — но при всем при этом не поколеблется. Среди воинов самый одинокий — командир; он ощущает, как отстраненность охватывает его, твердая как панцирь, холодная как железо.
«Желч. Адъюнкт Тавора. Колтейн из клана Вороны. Даже дурак — или дура — из Болкандо, ведущая колонны к полудню ночного кошмара. Все мы разделяем что-то общее. И на языках наших одинаковая горечь».
Он гадал, не сожалеет ли король Болкандо, что начал эту войну. Заботит ли ублюдка гибель людей. Или его жалит лишь жадная тоска по разоренным фермам, убитому скоту и украденным богатствам? Если другие чужаки придут на границы его королевства — будут ли с ними обращаться иначе? Выучит ли наследник короля уроки, записанные на костях и плоти?