— Жить будет? — спросил Бадан Грук.
— Э? Наврно так, хитр’й улюдок.
— Хорошо. Укрывайте его одеялами — никогда не видел, чтобы человек так потел. Он может промерзнуть до костей. И водой поите.
— Не гри мне мъё д’ло, сержт! Кто тут цлител, а?
— Чудно. Ты только постарайся его исцелить. Сержант Скрипач не порадуется, узнав, что его капрал умер по твоей вине.
— Скрып м’жет жвать д’рмо! Ево не б’юсь!
— Неужели? Тогда ты идиот, Неп.
Бадан Грук хмуро уставился на Тарра. Какая-то лихорадка? Он надеялся, что нет. Но выглядит чертовски гадко, напоминает трясучую лихорадку, только еще хуже. Здесь почти так же много гнусных болячек и паразитов, как в джунглях Даль Хона.
Ощутив тоску по дому, он оставил Тарра на попечение Непа Борозды. Было бы приятнее плыть на одной барже со Смолой или даже с Целуй-Сюда. Капрал Досада здесь, но она нашла кости и «плошки» и теперь режется с несколькими панцирниками. Дело идет то ли к серьезному пополнению кошелька, то ли к полному разгрому. Так или иначе враги ей обеспечены. Досада такая.
Он до сих пор не знал, что делать с этой армией, так называемыми Охотниками за Костями. Не мог найти ничего — ни одной детали, объясняющей, что сделало их такими. «Такими, какими мы стали. Ведь я теперь один из них». В истории этих легионов нет особенной славы — он оказался в самом центре завоевания Летера, и происходившее тогда показалось ему горьким. Если зуб прогнил до корня, вырвать его не трудно. Может, это была справедливая война. Может, нет… Есть ли разница? Солдат получает приказ, солдат сражается. Враг носит тысячи масок, но маски сливаются в одну. Человека, готового встать на вашем пути. Считается, что этого достаточно. Достаточно ли? Он не знал.
В окружении иностранцев, пусть и не враждебных, каждый малазанский солдат чувствует некое давление. Он хочет слиться с армией — но что-то мешает, что-то внутри Охотников. Словно скрытые силы сопротивляются давлению. «Мы есть и нас нет, мы будем и не будем. Неужели мы пусты изнутри? Неужели все зависит от Адъюнкта и вместе с ней кончится?» Какая жестокая мысль. Люди беспокоятся, волнуются, ничего не зная.
Какой враг их поджидает? Какую маску суждено увидеть в этот раз?
Бадан Грук не мог припомнить ни одного человека, сознательно готового совершать дурные вещи, злодеяния. Нет сомнения, такие люди существуют — те, кому на все плевать и те, что (насколько он может судить) наслаждаются черными делами ненависти. Армии служат. Иногда они служат тиранам, кровожадным ублюдкам, сражаясь против достойных, разумных людей — ради страха и ради самосохранения, или ради добычи. Считают ли они себя злодеями? Как же иначе? Но сколько кампаний можно выиграть в такой армии? Скоро ли ты начнешь чувствовать себя больным? На живот и на голову. Когда импульс успешных завоеваний истощается… что тогда?
Или когда вас предает ваша же тираническая Императрица?
Никто об этом не распространяется — но Бадан Грук подозревает, что в сердце Охотников вонзен зазубренный кусок железа, что кровь течет не переставая. «Мы сделали все, чего от нас требовали. Адъюнкт исполнила все приказы. Восстание сокрушено, его вожаки убиты или обращены в бегство. Семиградье снова лежит под пятой Империи — во имя порядка, закона и радостных торговцев. Но это не имеет значения. Императрица шевельнула пальцем, и вот уже готовы пики для наших голов.
Гнев тлел так долго. Его хватило, чтобы проложить кровавую тропу через Летер. А потом все кончилось. Потом — это сейчас. Чем же заменить гнев? Без свидетелей, сказала она. Мы должны драться за себя и за друзей, и больше нет ничего. Мы можем драться ради выживания, но это не сплачивает, а скорее разрывает армию. Адъюнкт хранит иррациональную веру в своих солдат, в их решимость. Мы — хрупкая армия, и причин тому слишком много. Пора приладить осколки, пора зашить раны.
Мы ушли из Малазанской Империи, но несем с собой ее имя. Мы так себя и называем — малазанами. Боги подлые, неужели иного пути нет?»
Он отвел взгляд от чернильной реки, несущей их вдаль, посмотрел на бугры тел спящих товарищей — солдат. Заняли все доступные места на палубе. Неподвижны как трупы. Бадан Грук подавил дрожь и отвернулся к реке.