— А мы?
— Не уйдем.
— Но почему?
Она пыталась найти ответ.
— Потому, Сеток, что жить — значит вести войну. Так уж вышло, что противник оказался слабее нас.
— Не верю тебе! Волки ни с кем не воюют!
— Стая метит территорию, стая отгонит любую другую стаю, которая вторгнется к ней. Стая защищает свои владения — землю и зверье, которое ловит на земле.
— Это тебе не война!
Он пожал плечами: — По большей части это угроза войны — пока угроза действует. Каждая тварь борется за доминирование, среди сородичей и над территорией. Даже собачья свора находит короля и королеву, они правят благодаря силе и угрозы силой, пока кто-то не их свергнет. И что из сего следует? Что политика свойственна всем общественным существам? Кажется, так. Сеток, если бы Волки могли убить всех нас, людей — убили бы?
— Если речь идет о том, «мы или они» — убили бы! Как иначе?
— Я только задаю вопросы, — ответил Тук. — Знавал я женщину, способную сравнять с землей город одним движением прекрасной брови.
— И равняла? — спросила Сеток, радуясь, что теперь сама задает вопросы.
— Время от времени. Но не каждый встречный город.
— А почему?
Неупокоенный усмехнулся, заставив ее вздрогнуть. — Она любила часто принимать теплую ванну.
Тук оправился на поиски пищи; Сеток сложила круг из найденных поблизости камней, чтобы разжечь костер. Мальчик всё сидел перед пирамидкой и пел свою песню. Близняшки проснулись, но говорить не хотели. Глаза их были тусклыми — результат шока, понимала Сеток.
— Тук скоро вернется, — сказала она. — Слушайте — вы можете заставить его прекратить это бормотание? Прошу. У меня мурашки по коже ползут. Он случайно не умалишенный, ваш мальчик? Или все дети такие? У Баргастов дети другие, я ведь помню. Они сидят тихо, вот как вы две.
Девочки молчали. Они просто смотрели на нее.
Мальчик вдруг закричал.
Тут же земля в двадцати шагах за могилой взорвалась. Взлетели камни, поднялась туча пыли.
И что-то вылезло наружу.
Близняшки завопили. Но мальчик… мальчик хохотал. Сеток выпучила глаза. Громадный волк с длинными ногами и плоской головой, челюсти усажены клыками — он вышел из пыли и встал, отряхивая покрытые тусклым, спутанным мехом бока. Это движение изгнало из Сеток последние следы страха.
А мальчик завел новую песню: — Ай — ай — ай — ай — ай — ай …
Тварь горбилась, но все равно была выше Сеток. И еще она умерла. Очень давно.
Сеток метнула взгляд на мальчишку. Он призвал ее. Призвал нелепой песенкой.
«Могу ли… могу ли я сделать так же? Кто этот мальчик? Что тут творится?»
Одна из сестер заговорила: — Ему нужен Тук. Рядом. Рядом с нашим братом. Ему нужен единственный друг Тоола. Они должны быть вместе.
Вторая девочка, подняв взор на Сеток, добавила: — Им нужна ты. Но у нас ничего нет. Ничего.
— Не понимаю, — бросила Сеток, ощутив почему-то укол вины.
— Что случится, — сказала девочка, — если ты поднимешь прекрасную бровь?
— А?
— «Куда бы ты ни шла, кто-то ступает впереди». Так говаривал наш отец.
Огромный волк подошел к мальчику. С боков все еще сыпалась пыль. Сеток вдруг посетило видение: этот зверь рвет горло коню. «Я видела таких, но призраками. Призраки живых существ, не гнилая кожа на костях. Они держались в стороне. Они не доверяли мне, но… я плакала по ним.
Я не могу равнять с землей города.
Не могу?»
Привидения вдруг выросли из земли, окружая Тука. Он не спеша встал над разделанной тушей антилопы, которую убил выстрелом в сердце. — Если бы владения Худа были поменьше, — сказал он, — я знал бы вас. Но я вас не знаю. Чего вам нужно?
Один из неупокоенных Джагутов отвечал: — Ничего.
Остальные тринадцать засмеялись.
— От тебя — ничего, — сказал заговоривший первым. Хотя то была женщина… если для мертвецов важны подобные различия.
— Тогда почему вы окружили меня? Вряд ли вы голодны…
Снова смех. Оружие загремело, возвращаясь в ножны и в поясные петли. Женщина подошла ближе. — Отличный выстрел, одна стрела, Глашатай. Особенно примечательно, потому что у тебя остался один глаз.
Тук сверкнул глазом: — Не прекратите ли смеяться, Худа ради?
Мрачное веселье удвоилось.
— Неверная просьба, Глашатай. Меня зовут Варандас. Мы не служим Худу. Мы уважили просьбу Искара Джарака, а теперь свободны и делаем что нам угодно.