Удар конской ноги отбросил Сагела на несколько шагов; он приземлился, и таз его хрустнул, словно был всего лишь плетеной корзиной. Моргая, он видел, как мороз слизывает кожу с ослепшей, бьющей ногами скотинки. Сначала ошеломление коня показалось Сагелу забавным, но почти сразу им овладела печаль — не по невезучему животному, коней он никогда особенно не любил — а по всем на холме. Их обманули, лишив битвы, права на заслуженную славу победы, даже права на достойное поражение.
Боги жестоки. Но ведь он всегда это знал.
Он опустил голову и уставился в темноту с примесью красного. Давление нарастало. Он ощущал его грудью, черепом. Жнец встал над ним, надавил пятой. Сагел закряхтел, когда лопнули ребра; ноги и руки суматошно задергались.
«Камень из пращи нашел зайца, заставил перекувыркнуться в воздухе. У меня сердце оказалось в горле, я побежал, легкий как шепот, к траве, в которую упал заяц. Я стоял, глядя на существо, на тяжело дышащую грудь, на капли крови, выбегающие из носа. Спина его была сломана, длинные задние лапы застыли. Но передние лапки дергались.
Мое первое убийство.
Я стоял, великан, бог, смотрел, как жизнь покидает зайца. Следил, как исчезает глубина его глаз, показывая, что сам по себе глаз — мелкая вещица.
Мать подошла, и на лице ее не было видно ожидаемой мною радости, как и гордости. Я рассказал, что глаза стали мелкими.
Она сказала: „Легко считать колодец жизни бездонным, верить, будто лишь духи могут видеть дальний край глаз, то место, где обитает душа. Мы проводим всю жизнь, пытаясь обрести такое зрение. Но мы однажды замечаем, что душа, покидая плоть, забирает с собой всю глубину. Ты всего лишь открыл истину, Сагел. Ты увидишь ее снова и снова. В каждом убитом звере. В глазах каждого из зарубленных врагов“».
Ей всегда не хватало слов. Голос ее всегда был равнодушным, жестким. Казалось, все прекрасное в мире кажется ей не стоящим лишнего слова. Сагел успел забыть этот разговор и то, что мать учила его охоте.
Он осознал, что до сих пор так и не понимает ее слов.
Неважно. Мелкое дно поднимается ему навстречу.
Скипетр Иркуллас сполз, волоча ногу, с трупа своего коня. Не в силах более слушать визг, он вскрыл животному горло ножом. Разумеется, для этого нужно было спешиться, а не просто наклоняться в седле — но рассудок его стал затуманенным, вялым, отупевшим.
И теперь он ползет, расщепленный конец бедренной кости торчит из обрывка брюк. Ну, хотя бы боли нет. «Губы себе натри благословениями», говорит пословица. «Я привык презирать пословицы. Нет, я и сейчас их не люблю, особенно когда вижу, как хорошо они подходят к ситуации. Это всего лишь напоминание: мы идем по старым тропам, и новое на них — только наш персональный стяг невежества. Смотрите, как высоко мы его поднимаем, как гордимся обретенным откровением. Ха».
Поле брани стало почти неподвижным. Тысячи воинов замерзли в смертоубийственных объятиях, словно безумный художник задумал нарисовать бешенство, все драные драпировки его бессмысленной страсти к разрушению. Он подумал о башне обманов, построенной им, о каждом обмане, приведшем к битве. Башня трещит, рушится, превращается в хаотическую груду — ему так хочется смеяться, но дышать нелегко, воздух в гортани кажется извивающейся змеей.
Он наткнулся на другого мертвого коня, попытался залезть на хрупкое, обожженное морозом тело. Последний взгляд, финальные обозрение проклятой панорамы. Долина в плену сверхъестественной тьмы, падающее небо, ужасным весом давящее на всё и вся. Морщась, он заставил себя сесть, вытянув мертвый обрубок ноги. И огляделся вокруг.
Десятки тысяч тел, гнилой лес бесформенных колод в саване губительного инея. Никакого движения, совсем никакого. Хлопья пепла спускаются с непроницаемых, лишившихся звезд небес.
— Закончи же это, прошу, — прохрипел он. — Они все пропали… кроме меня. Закончи это, прошу. Умоляю…
Он соскользнул вниз, не в силах держаться. Закрыл глаза.
Кто-то грядет? Холодный собиратель душ? Не слышит ли он хруст подошв, одинокие шаги, всё ближе — фигура, явившаяся из темноты его разума? «Мои глаза закрыты. Это должно что-то значить.
Кто-то идет?» Он не решался посмотреть.
Когда-то он был фермером. В этом он уверен. Потом наступили трудности. Долги? Возможно; но слово это было, на взгляд Последнего, лишено жала, то есть не отягощало память зловещей тенью. С такими отрывочными и невнятными воспоминаниями, как у него, это должно что-то означать.